Студзянки
Шрифт:
— Негодяи, все макароны разнесло.
От головы колонны бежали командиры танков, каждый с проводником от советской пехоты. Сжатый воздух шипел в стартерах. Ворчали двигатели.
Упали еще две мины, уже ближе, обдав всех смрадом и дерном.
— Вперед!
Колонна двинулась, и, когда батареи немецких шестиствольных минометов дали залп из всех стволов, последние машины Резника и Бабули уже выходили из-под огня.
Последние лучи солнца погасли на небе. Лес погрузился во тьму. Ориентировались только по раскаленным выхлопным трубам идущих впереди машин и по светящейся между кронами
Потом две машины впереди пошли вправо на просеку, а остальные поехали прямо, а через 300 метров два передних танка снова изменили направление. Так разъехалась вся рота. Потеряна видимая связь, а командир запретил пользоваться радиостанцией: только через каждые полчаса можно было включаться на пять минут для подслушивания.
Проводники вели танки лишь им одним известными дорогами, иногда задерживали их, указывая на еще неготовые траншеи.
— Здесь.
В танке оставался только один дежурный, а остальные члены экипажа и автоматчики сразу же начинали помогать советским пехотинцам. Гвардейцы вертелись волчком, суетились, их задор передавался и нашим. Выбрасывали лопатами песок на бруствер, топориками рубили сплетенные корни. Пот лил ручьями. После жаркого дня ночь была душной. Не чувствовалось ни малейшего движения воздуха.
Они иначе представляли себе первый бой. Каждый, видимо, думал, что после сильной артиллерийской подготовки они пойдут целой бригадой, стреляя из орудий, гусеницами вдавливая в песок брошенные немцами пушки.
Потерявшиеся в лесу, они не чувствовали уверенности. Прибыли сюда, когда было темно, не знали сил врага, не знали, какое прикрытие имеют на флангах. Противник, не видимый за стеной сосен, был недалеко от них. Трещали автоматы, изредка разрывались гранаты. Как большие грозные совы, погукивали минометы.
Примерно через час после того, как спустились сумерки, около 21.00, окопы были готовы. Танкисты ввели в них танки, сели передохнуть. Командиры взводов и рот из батальона капитана Ткалунова сразу же установили сигналы, указали цели, согласовали пароли и в окопах под плоскими брюхами танков стали организовывать свои КП. Телефонисты тянули линии, устанавливали аппараты.
Советские офицеры и солдаты оказывали нашим различные знаки внимания: угощали махоркой, табаком «Золотое руно», подсовывали консервы и хлеб, разливали пайковую гвардейскую водку в бакелитовые кружки, захваченные у немцев. Гвардейцы были рады нашим танкам. Завязывались первые знакомства.
— Как по-вашему танк?
— Чолг.
— А хлеб и водка?
— Хлеб и вудка.
— Почти так же. Ну, а если выругаться надо?
— Можно сказать холера, пся крев!
— Тоже красиво.
На танке командира роты ослабла гусеница. Протертое звено ударилось обо что-то твердое и треснуло. Механик-водитель старший сержант Василий Опалев, заряжающий сержант Михаил Величко и стрелок-радист сержант Рышард Врублевский взялись исправить. Капитан Тюфяков назначил командиром танка своего заместителя по технической части хорунжего Линчевского, а сам, усевшись на броню, начал снимать сапоги.
— Хочешь лечь спать? — спросил его Кот.
— Нет. Они так жмут, что терпения никакого нет. — Он вытянул ногу из второго
— А ты куда?
Виктор по ремню пододвинул наган на живот, вынул из кармана бельгийский шестнадцатизарядиый пистолет, добытый в Люблине, и зарядил его.
— Посмотреть, как другие живут. Ведь не танком командую, а ротой.
— Ночью в чужом лесу заблудишься. На немцев наскочишь, а то, чего доброго, и наши, не зная кто идет, стукнут.
Капитан подошел ближе, положил Коту руку на плечо.
— Ты, Юзек, много знаешь. И о земельной реформе, и о лондонском правительстве, и о новых польских границах. А одной простой вещи не можешь понять: дерево для моего гроба еще даже из-под земли не показалось. Мать-цыганка нагадала, что смерть в этой войне мне не предписана. Запомни это.
С этими словами он раздвинул ветки и исчез в темноте.
Как он находил дорогу, каким чувством ведомый проникал он между сидевшими в засаде советскими пехотинцами и немецкими гренадерами — неизвестно. Однако факт остается фактом: в ту ночь он побывал у каждого танка, поговорил с каждым экипажем и, что греха таить, в 1-м батальоне 142-го гвардейского стрелкового полка даже выпил за польско-советское братство по оружию.
«Пока мы живы…»
В 21.40 начала бить немецкая артиллерия. Била вслепую. Танкисты укрылись под броней, пехота прижалась к земле в окопах. Снаряды срезали толстые ветви, тяжелые мины валили сосны.
Через двадцать минут огонь перебросился дальше, на восток, а перед нашими позициями раздались крики, послышался глухой рокот моторов. Зазвенели, ударившись о сталь, первые автоматные очереди. В перископах и прицелах замаячили темные бугорки движущихся просеками танков.
Трещали автоматы, ухали тяжелые орудия. Эхо грохотало между стволами деревьев. Трудно было определить, чей снаряд точнее. Важно, что вдруг вздымается вишневый столб огня — горит немецкий танк. Осколочные снаряды выметают гренадеров из просек, загоняют их обратно в лес.
Прошло несколько томительных минут, прежде чем те, для кого этот бой был первым боевым крещением, поняли, что врага отбили. Некоторые по наивности удивлялись, что, мол, значит, это не так уж трудно.
Однако перерыв продолжался не долго. На польские и советские позиции снова пошел в атаку батальон, поддерживаемый ротой танков. Артиллерия противника стреляла прямой наводкой. И опять атака гитлеровцев захлебнулась под перекрестным огнем лесных засад. Озаряемые горящими танками, гренадеры повернули вспять.
Но снова и снова противник прощупывал советскую линию сопротивления, вдохновляемый тем, что у большевиков не должно быть здесь танков. Подстегиваемые приказами командования дивизии, гитлеровцы еще дважды за ночь упорно старались нанести удар через лес.
Когда забрезжил рассвет, стали видны два сожженных средних танка T-IV, два продырявленных тягача, два разбитых полевых орудия. Между деревьями валялось около двухсот убитых гренадеров.
Капитан Тюфяков, сидя на правом крыле своей машины, внезапно постучал рукояткой пистолета по броне и вполголоса приказал Величко: