Студзянки
Шрифт:
— А вы осторожней, ребята! Немцы недалеко!
Предостережение было воспринято со смехом. Когда выходили, то слышали впереди частую артиллерийскую стрельбу, но теперь все утихло. Солдаты держались гордо: чем меньше понятия имел кто о фронте, тем больше задирал нос. Многие шли в бой впервые.
Сосредоточив главные своп силы на захвате Выгоды, чтобы открыть путь на Пшидвожице, с запада и севера гитлеровцы прикрыли свой клин тремя опорными пунктами: фольварком Студзянки, кирпичным заводом и лесной сторожкой Остшень. В окуляры стереотруб просматривалась плоская открытая местность под Дембоволей
Донесения мгновенно дошли до штаба в Воле-Горыньской, откуда по радио были вызваны самолеты. Артиллеристы ждали: молчали орудия, молчали на наблюдательных пунктах командиры-профессионалы, хорошо изучившие ремесло войны. С каждым мгновением это молчание становилось все более грозным.
Время приближалось к шести часам. Головные взводы вступили на темный, влажный ковер лугов. Через цейссовские стекла уже хорошо были видны мундиры цвета выцветшей зелени — иные, чем советские. И вот одновременно сразу в десяти местах прозвучало одно короткое слово:
— Огонь!
И сразу же прогремело более ста выстрелов. По всему фронту зарычали жерла стволов.
Обстрелянные роты рассеялись. Их преследовали десятки снарядов.
В небе, гудя более чем тридцатью моторами, как стая стервятников, появились пикирующие бомбардировщики люфтваффе.
Военная наука учит беспрекословно подчиняться приказам и сразу же выполнять их. Вырабатывает в солдате автоматизм рефлексов. Готовит не только к парадам, но и к боям. Привыкший к послушанию и дисциплине, солдат не поколеблется исполнить приказ командира даже под огнем, он легче приспособится к условиям боя, быстрее привыкнет к опасности. Однако существует граница, за которой голос дисциплины может быть приглушен самым сильным, самым естественным и первобытным из всех человеческих инстинктов — инстинктом сохранения жизни. Преобладание этого инстинкта при слабой воле мы называем трусостью.
Но будем осторожны с этим словом. Каждый, кто побывал под огнем артиллерии и под бомбами, кто, примкнув штык к винтовке, готовил в стенке окопа ступеньку для ноги, чтобы по сигналу атаки выбросить свое тело в воздух, полный пуль, — знает, что такое страх. Знает, что легче вынести активный, но ожидаемый обстрел, чем захватившую врасплох близкую очередь автомата.
Всем фронтовикам знакомо это проклятое чувство. В течение секунды оно в состоянии рассеять и уничтожить боевое подразделение. И в то же время проявление этого чувства, когда идет истинное боевое крещение, помогает узнать, кто из товарищей, подчиненных и командиров, настоящий солдат. Люди побеждают страх. К ним возвращается способность мыслить. И вот один, другой, десятый возвращаются в строй — более твердыми, более умными и отважными, чем несколько минут назад.
Возвращаются они по разным причинам: чтобы оказаться под опекой офицера, авторитет которого они признают; из-за чувства стыда перед другими и перед самим собой; иногда ими руководит чувство товарищества, ненависть к врагу или стремление бороться за правое дело. В каждом таком
Сколько же вас, отважных, среди тех семисот, называемых мотопехотным батальоном 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте? Сколько вас там, где снаряды выбивают бешеный ритм?
Когда на них обрушились артиллерийские снаряды, они бросились в ближайший лесок, спрыгнули в пустые окопы, залегли. Чертовски долго длился этот огонь.
— Встать! Вперед! — передавался из уст в уста приказ командира роты поручника Сырека.
Поднялись, побежали, но их тут же накрыли новые залпы. Залегли в воронках. Плютоновый Подборожный обхватил руками голову — хоть немного прикроют. Не успел подумать, как осколок попал в левую руку.
— Назад! — кричал кто-то, а другие повторяли.
Повторять было не нужно: подгоняемые страхом, солдаты врассыпную бежали по той самой дороге, по которой пришли в лес.
— Стой! Стой, черт возьми!
Кто-то выстрелил в воздух. Подборожный тоже дал короткую очередь, преграждая путь своему отделению.
— Стой, ребята!
Тяжело дыша, все останавливались. Налитыми кровью глазами со злостью смотрели на подофицера и беспокойно оглядывались назад, на поле, перепаханное снарядами. Подборожный чувствовал, что достаточно одного более близкого залпа — и они снова побегут. Тогда уже никто не сможет остановить их.
Их остановили самолеты, выскочившие на бреющем полете из-за того леса на горке, откуда били пушки. Самолеты эти пронеслись над фронтом и бросились на рассеянный батальон, чтобы докончить то, что начала артиллерия. Пехотинцы, понимая, что проиграют соревнование с самолетами, снова прижались к земле, укрылись в воронках.
Сержант Кочи, заместитель командира роты по политчасти, нырнул в одну воронку с пулеметчиком Фелеком Пекарским. Перевернулся на спину, чтобы видеть штурмовики.
— Лупим? — спросил он и толкнул локтем соседа.
— Лу-упим по су-укиным детям, — заикаясь, прокричал капрал.
Они начали стрелять из ручного пулемета и нагана. Может показаться смешным и даже глупым — два дула против тридцати бронированных штурмовиков, которые, сбросив бомбы, бьют из пушек и пулеметов. Однако через минуту еще кто-то начинает стрелять из винтовки. Заговорил второй «Дегтярев», третий, застрекотали автоматы.
Выстрелы разбудили роту. Налет обозлил солдат. Когда штурмовики, исчерпав боеприпасы, улетели, пехотинцы встали и решительно двинулись на юг, где в окопах за сырыми кустами ольшаника ждали смену гвардейцы 137-го полка.
Автомашины минометной роты на полевой дороге — отличная цель. После первого залпа водители начали тормозить, но поручник Метлицкий крикнул во весь голос:
— Жми, ребята, жми!
Вслед за автомашиной командира три грузовичка, несясь со скоростью 80 километров в час, минуют Тшебень, летят по колеям, оставленным крестьянскими телегами.
Расчеты ругаются, придерживают ящики с минами: а вдруг какая-нибудь ахнет на выбоине и разнесет все вдребезги. Немецкая батарея старается нащупать колонну. Осколки пробивают брезент, разбивают стекла в кабинах.