Студзянки
Шрифт:
Когда после первого артиллерийского шквала грохот канонады немного утих, плютоновый Шпихлер выбрался из своего танка, который после купания в Висле все прозвали утопленником, отошел на несколько шагов в сторону и, остановившись между могилами деревенского кладбища, закурил. С минуту он смотрел на деревню и кирпичный завод, методично обрабатываемые гаубицами и минометами.
С могильного холмика, поросшего травой, поднялся советский солдат — невысокий, с мягкими чертами лица — и попросил:
— Дайте прикурить.
Солдат снял каску, чтобы достать
— Что удивляешься? — недружелюбно спросила девушка. — Солдата не видал? Мы из дивизионной разведки.
Она прикурила и, по-мальчишески подтянув брюки, поправила ремень с висящими на нем гранатами и ножом. И вдруг рассмеялась, хлопнув заряжающего по плечу:
— Ну что ты глазеешь? Война кончится, брошу. И курение, и разведку. Честное комсомольское… — заверила она искренне и совсем по-детски.
«Ч» минус 13». Серия голубых ракет. Телефон — «Сова». Радио — 66.
От «Ч» минус 13» до «Ч» минус 10» — второй огневой налет.
Голубые ракеты предупредили батальонную минометную роту: быть в готовности, но пока не открывать огонь. Минометчики должны были переждать первые две минуты налета, а потом усилить его, выпустив за шестьдесят секунд сто пятьдесят мин на окопы высоты Безымянной, и так шпарить до тех пор, пока 3-я рота не достигнет рубежа для решительного броска и но подаст сигнала о прекращении обстрела.
Командиры отделений смотрели на старшего на огневой позиции — подпоручника Яворского. Заряжающие не сводили глаз с командиров отделений, натруженными крестьянскими руками держа у груди мины, словно купленных на базаре поросят. Подносчики поглядывали по сторонам и вперед, где град снарядов сыпался па позиции врага, и еще нет-нет да и бросали взгляд на того солдата, который удрал, но вернулся. Командир на этот раз простил его, по предупредил, что больше не помилует, если что. Так вот подносчики украдкой и поглядывали, не сдрейфит ли этот солдат снова. Андрейчак даже подумал: «У меня в халупе дочка осталась шестимесячная — я не удираю, а он же — холостяк!»
— Слушай, кавалер, — обратился Андрейчак к Генеку Таляреку, наводчику, и кивнул головой па того, «дезертира», но так, чтобы заметил офицер-политработник, к которому обычно обращались «гражданин поручник», хотя погоны он носил без единой звездочки.
— Рядовой, протрите мины ветошью и не крутите носом в ту сторону, откуда ветер не дует, — приказал ему Анфорович.
Андрейчак не успел вытереть уже давно чистые мины, потому что подпоручник Яворский поднял руку и, резко рубанув ладонью воздух, что было силы крикнул:
— Рота!… Огонь!
— Огонь! — повторили пять командиров расчетов, и каждый энергично махнул рукой, словно держал в ней топор.
Стволы с тихим вздохом приняли мины и тут же выплюнули их вверх.
— Залп! — крикнул в телефонную трубку Ежи Жук.
— Залп! — топорща усы, повторил капрал Косьцёлек на наблюдательном
Поручник Метлицкий внимательно смотрел на секундную стрелку. В грохоте артиллерийской подготовки он различил разрывы своих пяти мин. Ему даже показалось, что он уловил их вспышки в грязно-желтом облаке глиняной пыли.
— Сейчас будет в самый раз, — проговорил Метлицкий, обращаясь к Доманьскому.
— Наших не покалечь. Перенесешь вовремя? — спросил капитан.
— Перенесу. Впрочем, я пойду с тобой, а телефонисты потянут провод.
Доманьский поправил каску, приподнялся на носки, чтобы хоть чуточку быть повыше, и скорее пропел, чем крикнул:
— Штыки-и-и!…
— Штыки-и-и!… Штыки-и-и!… Штыки-и-и! — повторили командиры взводов и отделений, не дожидаясь конца команды.
— Примкнуть!
— Примкнуть… нуть… уть… — пронеслось по окопам, словно несколько раз щелкнул затвор, и вдруг все изумленно прошептали: — Генерал…
— Елки-палки! Верно, генерал, — повторил сержант Чайковский.
— Что, генерал?
— У ветряной мельницы стоит.
От ветряной мельницы остался лишь черный остов, и вот около него вырисовывался «виллис», а в нем стоял человек, рослая крупная фигура которого всем была хорошо знакома, и смотрел в бинокль.
Над лесом засвистало, завыло… Все невольно повернули головы в ту сторону. Над самыми вершинами деревьев пронеслись штурмовики. Они открыли огонь из пушек, выпустили реактивные снаряды, сбросили бомбы.
Тройной удар был неожиданный и мощный, словно гром в горах, усиленный многократным эхом. От этой картины захватывало дыхание. На высоте Безымянной земля горела белым термитным пламенем. Бомбы расшвыривали высоко в воздух глыбы горящей глины.
«Еще одна такая атака, и от моей роты ничего не останется, — подумал Доманьскнй. — Я туда аккурат на похороны поспею».
Нельзя было медлить ни минуты, и Доманьский, приподнявшись на носки, скомандовал:
— Рота…
«Ч» минус 10». Серия желтых ракет. Телефон — «Ястреб». Радио — 77.
— …вперед! — И прежде чем ракеты достигли высшей точки полета, Доманьский выпрямился над бруствером с поднятым вверх автоматом: каждый командир, поднимающий в атаку необстрелянную роту, какую-то долю секунды чувствует себя одиноким.
Нет, он был не один. Краем глаза Доманьский видел, как поднялись сержант Спруж, хорунжий Ласак (откуда-то из Келецкого воеводства), капрал Гарбяк и Патер (гураль [4] из-под Сонча), Рохманковский с рацией на спине.
Ракеты на мгновение задержались вверху и затем рассыпались. Рота перевалила за насыпь, зашуршала сапожищами по стерне, издавая звук, похожий на тот, когда скребут щетину одной бритвой без мыла. Сержант Чайковский большими прыжками пробежал мимо командира.
4
Гураль — горец (польск.).