Стукач
Шрифт:
Под ногой Соленого хрустнула ветка, и тут же из-под крыльца с оглушительным лаем выскочила крупная, дымчатой масти лайка. Она неслась в сторону Соленого с явным намерением разорвать его на части. Тот остановился и, расставив широко ноги, передернул затвор автомата. Он готов был уже нажать на спусковой крючок, когда на крыльце домика появился бородатый человек и басовито крикнул:
– Урман! Ко мне!
Пес встал как вкопанный и, злобно рыкнув, повернул обратно. Опустив ствол, Соленый шагнул к избушке. В руках бородача тоже было оружие – охотничий карабин. Завидев Соленого, человек и не подумал стрелять.
– Утро
– Здравкуй, каторжанин! – ответил бородатый. – Коли с миром, ходи сюды.
– С миром, – ответил Соленый и приблизился.
Узнать в Соленом беглого зека особого труда не представляло. Черные ватники вольные люди здесь не носят.
Пес продолжал ворчать, шерсть у него на холке встала дыбом. Хозяин поглаживал его, стараясь успокоить.
– Дашь водицы? – спросил Соленый.
– Проходь, напейся, – ответил бородач, пропуская его в избу. Урман изловчился и хватанул-таки нежданного гостя за голенище кирзового сапога.
– Тить мне! – прикрикнул на него хозяин и вновь загнал под крыльцо.
Усадив Соленого на широкую дубовую лавку, бородач стал накрывать на стол. Шмат сала, неочищенную вяленую тушку горбуши, алюминиевую миску с вареной красной икрой. Эмалированный бидон с самогоном – само собой!
– Хлеба нема, – угрюмо сказал хозяин.
– Без хлеба сойдет, – ответил Соленый, присаживаясь ближе.
Ели молча, следуя непреложному закону тайги: пришлого сначала кормят, а уж потом пристают с расспросами. Выпив добрые две кружки крепчайшего мутного самогона и вычистив деревянной ложкой миску с икрой, Соленый насытился. Хозяин лишь пригубил из своей кружки и символически закусил ломтиком сала, который отрезал здоровенным ножом.
– Чаво побёг-то? – задал первый вопрос бородач.
– Да там, знаешь, не сахар…
– Знаю, – насупился бородач. – Поболе твово знаю. Сам красненькую [21] тянул от звонка до звонка. Берия, сука лупатая.
– Враг народа, что ли? – Соленый посмотрел на него с интересом.
– А чаво, не кажусь?
– Не похож.
– Чем жа?
– Говоришь по-местному. Политики все городские, грамотные.
– А я не городской. С Горошинского лагеря политик сбёг. Перад самой войной было. А я тамо-тить жил аккурат неподалеку, на хуторе. Ну дык, значица, укрыл я его. А чекисты стукали чераз месяц. И его заарестовалы, и меня до кучи. Вот в Соловецкий монастырь и угодил. Патома вышел и сюды Подался. Домишку срубил. С тех пор и живу тута один бобылем.
21
Десять лет (жарг.).
– А чем живешь-то?
– Зверя в тайге беру. Соболя тута кондовые! Рыбка горбуша опять же на нерест рядом по речке проходит. Это в октябрях. Добываю, в охотхоз сдаю. Тута рядом, три дней пёхом.
– А что, с охотхозяйства они сами к тебе за зверем приходят?
– Не-е. Ко мне никто не приходить. Тута жа болота всюду-тить, не проберешься, коли пути не ведашь. Такось я иду, соболя, белку, рыбу сдаю. Хлеб, соль, спички купляю и – до дому.
– Ну давай еще выпьем! – приободрившись, предложил Соленый. – За знакомство. Тебя как звать-то?
– Платон я, Куваев, – назвался бородач,
– Меня Петром зови.
– А по фамилии? – так уж повелось у таежников – каждый должен фамилию назвать, чтоб ясно было, какого роду-племени.
– Петров моя фамилия. Ну, поехали!
Огненная жидкость приятно обожгла желудки. Данил Солонов, назвавшийся Петром Петровым, накинулся на тушу краснорыбицы, тянувшую на добрые пять килограммов. Платон же вновь чуть надкусил сала, хотя выпил в этот раз прилично.
– А ты не боишься, Платон, вот так запросто чужого человека к себе впускать, кормить-поить? Вдруг я тебя того…
– На кой я тебе сдался? – искренне удивился Платон. – Нешто изба моя приглянулась? Дык живи без лихоима [22] . Взять у меня нечего. Соболя нема. Икра тока да краснорыбица. А пошто ёна табе? Грош цена в базарный день. Тока с водкой и едать. А чаво, лихимать будешь? – Платон весело глядел на собеседника: пошутил тот, наверное!
– Да нет, Платон! Это я так, к слову.
22
Разбой (местн. наречие).
– Ешь давай лучша, – широко улыбнулся бородач, довольный тем, что гость не со злом пришел к нему.
Коренные жители таежных земель просты и бесхитростны. С давних пор и по сей день в глубинке, на дальних хуторах, дома не закрываются на замки, а каждому гостю рады как родному брату. Не был исключением и Платон Куваев, принявший радушно беглого каторжанина. Даже автомат в руках пришельца не смутил старого охотника. Пошел человек в сопки – без оружия никак не возможно. Зверя дикого вокруг полно. А то, что люди порой хуже зверя, – так не все ж лихоимы! Сказал же беглый: с миром пришел. Людям верить надо.
И все же насторожился охотник. Что-то кольнуло внутри. Он поднялся с лавки, на которой сидел, и направился к двери, не забыв прихватить свой карабин и сунуть нож, которым резал сало, в ножны.
– Ты куда? – спросил Соленый.
– Собаку кликну. Кормить пора.
Выслушав объяснение Платона, Соленый тут же взялся за автомат. Не схватил его, а лишь положил руку на цевье. Дело в том, что все таежные промысловики держат своих лаек на подножном, можно сказать, корме. Псы мышкуют, подобно лисицам, у речек на мелководье ловят рыбу. Ну а коли не везет с охотой, живут впроголодь. Таким образом без особых усилий сохраняются рабочие качества собаки. Подкармливаются они лишь в крайнем случае, когда пропадает мелкий грызун в округе или ударяют крепкие морозы. Соленый об этом прекрасно знал. Значит, бородач не случайно решил позвать кобеля в избу.
– Урман!
Платон стоял на пороге, когда Соленый тихонько отомкнул штык от ствола и положил его на лавку рядом с собой.
Пес, весело виляя пушистым, круто загнутым вверх хвостом и поджимая короткие острые уши, подбежал к хозяину. Он уже свыкся с присутствием в избе постороннего и практически не обращал на него внимания. Нет, не сказать, чтобы вовсе не замечал. Но уж не рычал – точно. Они вдвоем вернулись в горницу. Кобель улегся у порога, а Платон не сел за стол, оставшись у дверей. Он не спеша поднял на Соленого ствол и тихо, без нажима произнес: