Ступени
Шрифт:
Перед одним из таких собраний я зашел в туалет. Там я наткнулся на другого студента, которого все звали Философ. Он выглядел очень жалко, и его безудержно и мучительно рвало. Увидев меня, он начал извиняться за свой вид и даже попытался выдавить из себя улыбку.
Для него подобные собрания были невыносимой нагрузкой: его слабые нервы не выдерживали напряжения. Он сказал мне, что даже вид комнаты, наполненной людьми, приводит его в такое паническое состояние, что ему порой приходится после этого часами прогуливаться в одиночестве по коридору, чтобы успокоиться перед возвращением в аудиторию.
Как-то раз я опоздал на встречу с Философом. Я извинился,
Философ почему-то очень заинтересовался и уточнил у меня адрес этого филиала. Я назвал адрес. Тогда он достал из кармана маленький план города и тщательно отметил на нем это место. Я заметил, что пометка на карте — не единственная, и спросил его, что все это значит. Философ объяснил, что отмечает на плане все «храмы». Я не понял, что он имеет в виду. Тогда он спросил меня, знаю ли я, почему ему дали такое прозвище? Я не знал. Он попросил меня следовать за ним.
Мы пришли к одному из городских этнографических музеев. Он завел меня внутрь и сразу же направился к туалету. В туалете никого не было в этот ранний утренний час; там царили чистота и порядок. Мой друг посмотрел на меня и с ноткой гордости в голосе сказал: "Если запереться в кабинке, то никто тебя не потревожит — сиди хоть несколько часов. Ты же знаешь, от собраний почти невозможно отвертеться. А здесь твоему уединению никто не помешает. Можешь предаваться размышлениям и самосозерцанию внутри своего частного владения". Он торжествующе развернул свой план: "Я нашел около тридцати общественных зданий в различных частях города, в каждом из которых есть такой храм, и он всегда к моим услугам".
Затем он погрузился в детальное описание "своих храмов". Некоторые из них, в особенности те, что построены недавно, поражали своей грандиозностью. Беломраморные стены в окантовке из меди и серебристого металла, мозаичные полы, хрустальные люстры, идеальная вентиляция. "Сидишь в кабинке в такой обстановке, — объяснял Философ, — и мысли воспаряют над тобой, словно ожившие божества Древней Греции, слетевшие со страниц античной хрестоматии. И никто тебя не подслушивает. Что за радость — остаться наконец в полном одиночестве и больше не тревожиться, что скажут о тебе другие, как они на тебя посмотрят или что о тебе подумают. Ты один в четырех стенах своего личного святилища".
Какой-то старик зашел в туалет и скрылся в кабинке. Вскоре он вышел; мы внимательно послушали, как журчит вода в бачке унитаза. "Но если собираешься сидеть в кабинке действительно долго, — сказал мой друг, — то необходимо запастись вот этим". Он достал из кармана ватный тампон и пузырек с растворителем. "Чего только не пишут на стенах туалета, — объяснил он, лозунги всякие, высказывания. Многие — явно контрреволюционного содержания. Храмы — это, пожалуй, единственное место, где можно выражать протест против режима, против коллективизации, чисток и зарубежной политики Партии и даже против культа личности нашего всесильного вождя". "Понимаешь, — продолжал он, — если я просижу в кабинке дольше обычного, меня могут обвинить в том, что я и есть автор всех этих еретических надписей. Поэтому я начинаю с того, что смываю их со стен. Если милиционер или стукач спросят меня, что я там так долго делал, я всегда смогу отделаться каким-нибудь невинным и убедительным
Несмотря на свою болезненную чувствительность, Философ исправно посещал все митинги и семинары. Помню, как-то раз профессор спросил его мнение по поводу одной недавно провозглашенной Партией политической доктрины. Мой друг встал, бледный и потный, и, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимый вид, сказал, что некоторые аспекты этой доктрины, как ему представляется, идеально соответствуют репрессивным задачам тоталитарного государства и поэтому противоречат гуманистическим ценностям. Воцарилось молчание. Не сказав ни слова, профессор жестом велел ему сесть. В аудитории послышался шум: присутствовавшие члены Партии встали и демонстративно покинули помещение. Всем стало ясно, что Философ обречен.
Мы доучились вместе до конца семестра, после чего я потерял Философа из виду. Его исключили из университета за антиобщественное поведение. Один из университетских чиновников позднее сообщил мне, что Философа больше нет в живых. Хихикая, он живописал мне гнусные подробности самоубийства, совершенного моим другом в кабинке общественного туалета. В ответ я промолчал.
Партийная организация давала торжественный прием в честь иностранной делегации. На встречу была отправлена тщательно отобранная группа местных политиков, научных работников и военных. Я удивился, увидев на приеме одного ученого, которого хорошо знал по университету. Он был единственным оставшимся в живых представителем почтенной семьи, полностью истребленной во время чисток. Много лет ему пришлось провести в лагерях, и лишь совсем недавно его реабилитировали.
Произнесли официальные речи, подняли положенные тосты, и атмосфера сразу же стала более непринужденной. Гости встали из-за банкетного стола. Официанты с трудом двигались в плотной толпе, разнося на подносах напитки. Фотографы окружили распорядителя банкета, который представлял друг другу наиболее важных гостей.
Остальные тем временем начали обмениваться значками с национальной и политической символикой. Этот ритуал, по мнению Партии, должен был символизировать дружбу и взаимопонимание.
Один из гостей подходил к другому, доставал из кармана значок и пришпиливал его к лацкану пиджака нового знакомого. В толпе я увидал того самого ученого, который занимался тем, что прикреплял к пиджакам партийных функционеров прямо по соседству с высокими правительственными наградами круглые золотистые значки. Я уже собрался было уходить, когда увидел, как мой знакомый приобнял за плечи одного из самых прославленных в стране маршалов. Наклонившись к сверкающей орденоносной груди полководца, он пришпиливал булавкой золотистый значок к его кителю.
Я подошел к маршалу, чтобы рассмотреть значок получше, и непроизвольно отшатнулся: это был не значок, а упаковка с презервативом иностранного производства. Кондом был обернут в золотистую фольгу, по краю которой шла надпись с названием фирмы-производителя.
По пути к выходу я обозревал результаты деятельности ученого: почти все партийные и государственные сановники прогуливались с презервативами на лацканах. Я сообразил, что только дома, снимая с пиджака значки, они обнаружат подмену. Оставалось только догадываться, вспомнят ли они, кто их так разукрасил, и какова будет их реакция.