Ступени

Косински Ежи

Голос священника чуть было не сорвался на проповеднические интонации, но он быстро овладел собой.

— Вы не имеете права говорить со мной об этом, — повторил он.

— Я-то имею право. Я открыл клетку. Я выпустил эту женщину на свободу. Откуда вы знаете, отец, не сам ли Всевышний привел меня к сараю в то воскресное утро? Что мы знаем о Боге? Я имею право задавать вам такие вопросы, отец, потому что не могу поверить, будто вы ничего не знали о женщине в клетке и о том, что с ней делали. Вы тридцать лет были для здешних жителей любимым священником, они говорили

о вас с почтением и обожанием, говорили об исповеди, о Святом причастии, об отпущении грехов и крестном ходе, о литургии и праздниках святых, которые так нравятся всем!

На суде я видел их лица, отец, и видел, что они убеждены: на женщине в клетке лежало проклятье, поскольку она была незаконнорожденной, поскольку она родилась слабоумной и больной. Они полагали, что на нее не распространяются божеские законы: ведь она даже и крещеной-то не была! Я полагаю, отец, что вы знали про клетку задолго до того дня, когда я вошел в сарай. Почему вы не открыли клетку и не выпустили женщину на свободу? При этом вы не нарушили бы тайну исповеди, и вам не пришлось бы приглашать представителей власти. Почему вы не отправились к сараю как-нибудь ночью, пока ваши верные грешники спят, и не увели оттуда женщину?

Священник привстал и с угрожающим видом наклонился ко мне. Вены так вздулись у него на шее, что казалось, промокший от пота воротничок вот-вот лопнет.

— Я не хочу вас слушать! — закричал он. — Вы ничего не понимаете, ничего! Вы-то не прожили в этой деревне тридцать лет. Что вы знаете о крестьянах? Я знаю этих людей, всех до одного. Я знаю их — они хорошие отцы, кормильцы семейств. Иногда они впадают в грех и оступаются. Да, я принимаю у них исповеди, они приносят свои грехи мне как святую жертву, и я слышу, как они рыдают, исповедуясь. Они не просят о прощении, они молят меня так, как молили бы небеса о хорошем урожае. Они — мой народ, а вы приехали и оскорбляете мой слух своими скороспелыми суждениями!

Священник упал обратно в кресло, расстегнув наконец воротничок. Его трясло. Он с трудом пытался овладеть собой. Я налил второй стакан вина и подтолкнул его к священнику, который в это время смотрел на висевшее над столом огромное изображение святой, сидевшей под пальмой с ножницами в руках. Рядом на блюде лежала пара ее отрезанных грудей.

Священник неловко попытался отстранить стакан рукой. Стакан упал на пол, один раз подпрыгнул и покатился к стене. Темно-красное вино, растекаясь по столу, впитывалось в шероховатое дерево. Священник встал и быстрым шагом вышел из комнаты.

Вошла пожилая женщина. Она застенчиво поздоровалась со мной и начала вытирать стол тряпкой.

Я зашел в церковь и сел на скамью. Вскоре замшелый холод и запах старых камней окутали меня. Старухи в черном стояли и молились в погруженном во тьму приделе рядом с исповедальней. Вот одна из них подошла к кабинке и встала на колени, прикладывая попеременно то рот, то ухо к деревянной решетке. Когда она наконец встала, из-за шторки исповедальни показалась костлявая рука. Женщина склонилась к руке и поцеловала; рука перекрестила промозглый воздух и скрылась.

Лица

выглядывали из окон домов, когда я, поднимая тучи пыли, промчался по деревне. Перепуганные куры бросались под колеса, собаки лаяли. Вскоре я выехал на шоссе.

* * *

Поведение подсудимого настроило присяжных против него. Он так и не признал, да, казалось, и не понимал, что совершил ужасное преступление. Он не пытался утверждать, что потерял над собой контроль или не сознавал, что делает, и не обещал, что не будет делать подобного впредь. Он просто добросовестно рассказал о своем столкновении с жертвой самыми заурядными словами и без эмоций.

Почти все из нас, сидевших на скамье присяжных, пустились в рассуждения. Мы пытались представить, как преступник совершал преступление и каковы были его мотивы. Для того чтобы прояснить определенные аспекты дела, некоторые присяжные выступали в роли обвиняемого, тем самым помогая нам понять его логику. После суда, однако, я осознал, что почти никто в комнате присяжных не говорил о жертве убийства. Многие из нас с легкостью могли представить себя в роли убийцы, но мало кто мог представить себя в роли убитого. Мы хотели постичь суть убийства и обнаружили, что в нас живет убийца, но не жертва.

* * *

После работы я выходил немного прогуляться в сквер по соседству. Несколько раз я замечал элегантно одетого человека, который сидел на скамейке и читал газету. Это был очень привлекательный, лет за сорок мужчина, и он явно пользовался популярностью у гулявших в сквере женщин. Они часто бросали на него взгляды, а он легко завязывал с ними знакомство и играл с их детьми. Одежда на нем была дорогая. Иногда за ним заезжал автомобиль с шофером. Однажды, когда мужчина собирался выкинуть в урну прочтенный им иллюстрированный иностранный журнал, я подошел и спросил, могу ли я взять его почитать. Завязалась беседа.

После этого мы встречались несколько раз, все в том же сквере, где мы сидели в тени и наблюдали за прохожими. По тому, как он смотрел на женщин и как говорил о них, видно было, что они вызывают у него живейший интерес. Он поведал мне, что живет один и любит заводить знакомства с разными женщинами, в особенности с девушками из танцевальных шоу и ночных клубов. В течение последних двадцати лет, сказал он, доходы его были достаточны для того, чтобы он мог с легкостью позволить себе выполнять их прихоти и устраивать им карьеру.

Как-то раз он спросил меня, не хочу ли я познакомиться с его подружками. Я тотчас же согласился. Он сказал, что гостей у него в квартире соберется шестеро, причем из мужчин будем только я и он, остальные — девушки. Они не очень молодые, сказал он, но страстные и опытные. Разумеется, сказал он, они не будут развлекать нас за просто так. Заметив мое удивление, он сказал, что если хочешь реализовать свои фантазии, то приходится быть щедрым. Этой философии он придерживается уже очень давно и суть жизни видит в том, чтобы потакать своим прихотям и желаниям. Он пригласил меня к себе через неделю.