Ступени
Шрифт:
IV
Юрий Дмитриевич вынул из кармана скомканную повестку, прочел, вышел к трамвайной остановке и ехал минут пятнадцать по длинной горбатой улице. От припадка осталась лишь легкая слабость в пояснице и металлический вкус во рту.
Отделение милиции помещалось в многоэтажном доме, перед которым был тоже палисад-ник. На скамейках сидело несколько богомольных старушек, Кондратий в монашеской рясе и Сидорыч в парусиновом картузе.
Юрий Дмитриевич сел поодаль, и тотчас к нему подошел широкоплечий загорелый мужчина в куртке необычного фасона с короткими рукавами.
– Простите, -
– Я смотрел список свидетелей. Вы преподаватель мединсти-тута?
– Да, - сказал Юрий Дмитриевич.
– Рад познакомиться, - сказал мужчина и протянул руку.
– Мастер спорта Хлыстов.
– Приятно, приятно, - пожимая руку, ответил Юрий Дмитриевич.
– Я также доцент, - сказал Хлыстов, - кафедры футбола... Выделен в качестве общест-венного бека...
– Хлыстов улыбнулся.
– Однако думаю превратиться в общественного форварда...
– Я не болельщик, - сказал Юрий Дмитриевич, - я не понимаю терминов...
– Очень жаль, - сказал Хлыстов, - ну, в общем, значит, я общественный защитник... Если только эти церковные крысы доведут дело до суда, этот суд будет не над Кешей, а над церковни-ками... Я со следователем говорил... В конце концов, парень выражал свой инстинктивный протест против векового мракобесия... Против аутодафе... Против, понимаешь, сожжения Галилея...
– Галилея не сожгли, - сказал Юрий Дмитриевич.
– Как же не сожгли, - возмутился Хлыстов, - если я сам фильм про это видал.
– Кеша ваш сукин сын, - сказал Юрий Дмитриевич.
– Допустим, - сказал Хлыстов, - парень совершил проступок. Он взял на себя самолично функцию государства... То есть я имею в виду функции борьбы с религией... Мы его за это накажем, мы его дисквалифицируем на две игры... Выпил, возможно... Поспорил с ребятами... Он же на спор это сделал... Но церковники эти... Вы ведь читаете атеистическую литературу... Ведь у них-то делишки... Вот кто уголовники. Они чем берут народ? Зрелищем... И в этом смысле наш советский футбол играет атеистическую роль, привлекая к себе массы... Так можно ли позволить, чтоб в наше время церковники судили атеиста... При советской власти...
– Я вот про что подумал, - сказал Юрий Дмитриевич, - про тех, кто защищает устои власти только потому, что механически при этой власти родился и живет... Родись он при другой власти, он так же рьяно играл бы не в советский футбол, а в какой-нибудь другой общественно-политический футбол... Кстати говоря, об атеизме... Что это - вера или безверие?
– Я не понимаю, о чем вы, - удивленно сказал Хлыстов.
– Что же касается ваших намеков...
– Да я не намекаю, - сказал Юрий Дмитриевич, - я вовсе и не вас спрашиваю, товарищ футболист... Я себя спрашиваю... Религия есть вера в то, что Бог есть... Атеизм - вера в то, что Бога нет... Вера в то, чего нет... Странный каламбур получается... Если религия придает форму человеческому незнанию, то атеизм требует конкретных ответов на такие вопросы, которые человечество еще не скоро поймет... Религия говорит: человек существует по велению Божию... Атеизм говорит: человек существует для того, чтобы понять, для чего он существует... Здесь круг... Да... Подлинный атеизм не имеет ничего общего с журнальчиками, высмеивающими блудливых
– Вы меня извините, - сказал Хлыстов.
– Я тоже доцент... Даже странно... Вы тоже доцент, а у вас в голове идеологическая каша...
– Возможно, - сказал Юрий Дмитриевич, - но у человека есть только три возможности: либо религия, либо атеизм, либо игра в футбол... То есть либо ступени, либо лужайка... Вы с блудливыми попиками бегаете по лужайке... Зина и папа Исай счастливы тем, что зрячие и, стоя на нижней ступени, видят небо... А я, атеист, ползу по ступеням вверх, обрывая себе в кровь ладони и колени, чтоб коснуться неба... звезды... И возможно, я встречусь где-либо на полдороге со слепорожденным атеистом, который ползет по ступеням вниз, ибо он не способен быть счастлив оттого, что может коснуться звезды... Он хочет ее увидеть... Это противоположная нашей цивилизация...
В палисаднике появились еще двое, доцент футбола торопливо отошел к ним, о чем-то тихо говоря. Юрий Дмитриевич начал прислушиваться. Один из новых был стрижен под бобрик, второй лыс, с большим родимым пятном на щеке, поросшим светлыми волосиками.
– Я смотрю, что-то не то, - говорил доцент футбола, - я ему насчет общественного долга, значит... Чтоб нашего парня выручить из лап церковников... А он мне в ответ такую антисовет-чину понес, что, знаете, нормального человека надо за такие слова под статью подводить...
– Дурак ты, - крикнул Юрий Дмитриевич, - у советской власти нет в настоящее время более опасного, более смертельного врага, чем ее собственный отечественный дурак... Это опаснее глобальных ракет...
– Не надо его раздражать, - сказал доценту футбола лысый с родимым пятном, - он и так возбужден... Нам из института позвонили, он их там пораскидал... А я говорю, не поеду... Объявляйте мне выговор... Они его, понимаешь, там душевно травмировали... Вызывайте наряд милиции... За мою ничтожную зарплату чтоб мне зубы выбивали...
– Давай попробуем, милиция ж рядом, - сказал стриженный бобриком.
Он приблизился к Юрию Дмитриевичу и сказал:
– Здравствуйте, покажите, пожалуйста, вашу повестку.
Юрий Дмитриевич молча протянул повестку.
– Это к нам, - сказал бобрик, - поедем к нам, отдохнете.
– Он кивнул на автомашину с красным крестом и прочно взял Юрия Дмитриевича за локоть. Лысый приблизился и взял Юрия Дмитриевича за другой локоть. Они подняли Юрия Дмитриевича и повели к машине.
Юрий Дмитриевич чувствовал себя таким усталым, измученным своими словами, что ему было решительно всё равно, куда его ведут. Но в этот момент его окликнули, и он увидел Зину, выходящую из дверей милиции.
– Зина, - крикнул он, - я думал о тебе... Милая, сколько лиц было передо мной сегодня... Сколько ненужных лиц... Я хочу быть с тобой, но меня уводят...
Зина, плача, побежала следом.
– Куда тебя?
– спрашивала Зина.
– Почему нас мучают... Нам не дают любить... Меня спрашивали про того голого... И про Господа... И про веру... Это был не Христос, это был голый богохульник... Мне папа Исай объяснил...
– Подождите, - сказал Юрий Дмитриевич санитарам, - я должен с ней поговорить... Видите, в каком она состоянии.