Ступени
Шрифт:
– Я не пущу тебя, - сказал Григорий Алексеевич, - хочешь драться со мной... устроить коммунальный скандал...
– Гриша, - сказал Юрий Дмитриевич неожиданно тихо, - пойми, мне надо... пойми... Я спать не буду... Я перед этой девушкой подлость совершил... Может, я и нездоров... Я сам пойду к Буху... Вот закончу дела и - на юг... Отдохнуть надо... Хочешь, вместе поедем...
– Ладно, - сказал Григорий Алексеевич, - что с тобой делать... Только умойся... Посмот-ри, какой дикий вид у тебя...
– Некогда, - сказал Юрий Дмитриевич.
– Они уйдут... Исчезнут... Он торопливо пригла-дил волосы, выскочил
– Простите, - оторопело и обрадованно сказал он, - я вас искал... Как хорошо, что я не поехал лифтом... Какая удача...
Зина посмотрела на него и вдруг наклонилась, прижалась губами к его руке, а затем опустилась и поцеловала его ноги, обе пыльные сандалеты...
– Что вы делаете!
– растерянно крикнул Юрий Дмитриевич.
– Ради Бога, встаньте, ради Бога...
Сверху загоготали. Этажом выше свешивались через перила две расплывшиеся физиономии. Юрий Дмитриевич так и не понял, мужские ли, женские ли.
– Эй вы, низкопоклонники, - за руб оближите мне босоножки!
А вторая запела:
– Что случилось, что случилось, кто-то чей-то выбил зуб...
– Вы мерзавцы, - крикнул Юрий Дмитриевич.
– Он ругается, - сказала одна физиономия, - он морщится... По-моему, у него начались желудочные беспорядки...
– Не видишь, он вооруженный ненормальный, - сказала вторая физиономия, - он сейчас петушком закричит, он сейчас гармошкой заплачет...
– Более всего страшись отмщения злодейству людскому, - тихо сказала Зина.
– Я винова-та перед вами, и перед этими людьми, и перед всеми... Я усомнилась в Господе... Помрачение нашло... Я вам боль причинила и искупить хочу... Я служить вам буду... Я ноги вам мыть буду и пить воду ту...
– Что вы, - сказал Юрий Дмитриевич, - это я перед вами... Вы простите... Пойдемте вниз, я вас домой отвезу. У подъезда их ждал папа Исай.
– Ну вот, - сказал папа Исай, - вижу я, лица у вас покойные теперь... Красивые у вас теперь лица...
– Я Зину домой отвезу, - сказал Юрий Дмитриевич.
– Хорошо, - сказал папа Исай.
– А я на электричку пойду. В лес поеду. На травке полежу, птичек послушаю...
Он снял шляпу, поклонился им, пошел вдоль стены и свернул за угол.
– Вам куда?
– спросил Юрий Дмитриевич.
– Мне далеко, - сказала Зина, - на самый край города... Вам беспокойство одно... Лучше уж я к вам приду... Если пол помыть надо или постирать...
– Нет, нет, - сказал Юрий Дмитриевич, - я отдаю в прачечную. А насчет беспокойства не волнуйтесь... Мне это приятно...
Они взяли такси и поехали. Ехали они долго и всё время молчали. Лишь изредка Зина объясняла шоферу дорогу. Наконец они приехали. Это был уже загород. Невдалеке на бугре виднелись остатки какой-то деревеньки с погостом и церквушкой. Окружавшие ее ранее поля ныне были перекопаны траншеями и котлованами, среди которых уже высилось несколько пятиэтажных стандартных коробок. Поля же отступили за речку, болотистый приток большой реки, текущей через город. Слева были полуобвалившиеся стены монастыря, покрытые мхом, а также росшими прямо меж кирпичей и из бойниц веточками. В одной из башен была керосиновая лавка, стояли железные
– Я здесь живу, - сказала Зина, - раньше я вон там, в деревеньке жила, но нас снесли и переселили в монастырь.
Они обошли вокруг и вышли к массивным, обитым ржавым железом, воротам. Неподалеку среди бурьяна валялся ржавый ствол старинной пушки. В воротах была проделана небольшая калитка из свежеструганых досок, а к калитке кнопками приколота бумажка, на которой коряво печатными буквами значилось: "Просьба форткой не хлопать, полегше стучать".
Они протиснулись в калитку на тугой пружине, прошли под гулко отражающей шаги аркой и вышли в булыжный, поросший травой двор. Посреди двора стояла полуразрушенная серого цвета церковь со следами пожара, прошедшего давно, очевидно, еще в войну. Стрельчатые окна церкви были пусты, и из них тоже росли веточки. Застекленными были лишь подвалы, где сейчас располагались склады горторга, стояли ящики с бутылками. Ящики, мотки проволоки, бочки стояли и во дворе, под громадными, в три обхвата, дубами. Дубы были так стары, что кора на них во многих местах опушилась и на стволе образовались лысины. Под навесом у стены, на которой еще сохранилась какая-то закопченная фреска, устроили свой склад строители: стояли унитазы, газовые плиты и лежали бумажные мешки с цементом. Поодаль, в глубине двора, было белое оштукатуренное здание в два этажа, очевидно, построенное уже позднее. У входа, задрав стволы, стояли две старинные пушки на деревянных лафетах.
– Там раньше музей был, - сказала Зина, - а теперь комбинат инвалидов. Я там надомни-цей работаю, кофточки вяжу. У нас собрание, должно быть, будут ругать за то, что план не выполняем... Я узнать должна - или сегодня вечером, или завтра... А сейчас в цехе глухонемых собрание...
В это время возник какой-то шум, и из дверей здания появился всклокоченный человек в разорванной майке. Его вел, скрутив ему единственную руку за спину, приземистый мужчина в темных очках, полувоенном френче и синих брюках.
– Перегудов шумит, - сказала Зина, - каждый день напьется и драться приходит то за расценку, то за вычет по прогулу... Если б он не инвалид, его б давно посадили... Он и жену бьет... А тот, в очках, - Аким Борисыч, член правления... Он мне комнату отдельную выхлопо-тал, но я его боюсь, сказала она и вдруг доверчиво прижалась к Юрию Дмитриевичу. У нее было теперь обычное девичье лицо, немного испуганное и беспомощное, глаза голубые, кожа на щеках нежная, с легким пушком, и Юрию Дмитриевичу стало приятно чувствовать своим телом сквозь одежду теплое ее тело.
Следом за Перегудовым и Аким Борисычем высыпало несколько человек, судя по жестам, глухонемых. Они оживленно размахивали руками и улыбались. Вдруг Перегудов рванулся, выскользнул и, подхватив валяющуюся палку, кинулся на Аким Борисыча. Аким Борисыч не стал уклоняться и суетиться, а, наоборот, застыл, приподняв голову, вытянув вперед руки и расставив пальцы, как гипнотизер, слегка поворачиваясь корпусом, словно обнюхивая пальцами воздух, затем сделал молниеносное движение, выловил руку Перегудова с палкой из воздуха, зажал ее, и Перегудов беспомощно зашевелил обрубком второй руки, будто ставником, а Аким Борисыч начал хлестать его по лицу своей рукой, и от хорошо развитых чувственных пальцев Аким Борисыча оставались на шее и щеках Перегудова полосы.