Стужа
Шрифт:
Все это доставляет мучения. Брат не верит в меня, а я непременно воспитаю себя настоящим мужчиной. Необходима упорная работа над своим нравственным самоусовершенствованием. В древней философии существовала своя система. Нужно начинать с ежедневного самоиспытания, не выпуская из-под контроля ни одного своего поступка и желания. В результате длительных упражнений человек прогрессирует в усовершенствовании и приближается к мудрости. Я добьюсь, чтобы моя жизнь не расходилась с принципами.
Я с нежностью думаю о брате. Он чистый и уж полюбит, так навсегда. Все в нем мне дорого: и сноровистость в делах, и рост под метр
Сколько же мне нужно работать над собой!
Расставаясь, я не выдержал и поцеловал Машеньку. Как вспыхнули ее щеки, как несвязно вдруг она заговорила!..
И опять казарма, казарма…
Зато на летних каникулах после восьмого класса я вел себя по-мужски. Отпуск мы охотились с братом на уток. Эта гладь озера на рассвете, этот предрассветный покой! Это шварканье селезней в тростниках, крики выпей, плеск воды под крыльями и свист еще невидимых в сумерках стай! Если бы это было возможно, я стал бы профессиональным охотником. Ах, как замирает сердце, когда на твой шалаш внезапно налетает чирок! Полет его прям, но стремителен. Порой только и услышишь свист крыльев. В мгновения надо успеть поймать его стволами, взять упреждение и, не обрывая движения ружья, нажать на спусковой крючок.
А как пламенно-прозрачно солнце, укусившее край горизонта! Как вихрится туман на ветру! И как дымно-тускло солнце за клочьями тумана!! И как ветер растаскивает туман и солнце ложится в воду! И как постепенно голубеет вода, впитывая краски неба, и потом уже не отличить голубизну неба от голубизны вод! И как коричнева и тепла вода в торфяниках! И как беспокоен на ветру тростник! И как правильны овалы тростника на поверхности озер! И как близко можно подобраться к птицам, если поет тростник!
Я не боялся усталости, трясин, коряг, змей. В трусах, с патронташем на шее и ружьем в руках часами я брел по грудь в воде. Ноги засасывал ил. Вода порой подступала к горлу, и я, увязая, возвращался, отыскивая новый брод. И ястребы зависали надо мной, а щуки азартно били на отмелях. И рыбы, спасаясь, узко, быстро резали плавниками воду или шлепались, выпрыгивая из воды. И, сдерживая дыхание, окаменев, я слушал, как перекликаются утки. Из куги выплывали сторожкие лысухи. И, высоко подняв шеи, продолжали охоту на рыб белобрюхие чомги. И дорожками рябилось в воде отраженное солнце. И лес стоял сизоватый, неподвижный, притихший.
И сердце проваливалось в грудь, когда срывалась первая утка. Она отчаянно колотила крыльями, поднималась свечой из камышей. И пока она не взлетала выше камышей, я слышал оглушительное хлопанье. Я начинал различать какое-то растрепанное смутное пятно. А камыш взрывался новым страшным грохотом. И я вдруг видел много птиц, очень много. Они старались вырваться из тесноты зарослей. И потом над камышом я видел оранжевые лапки, буроватые плотные перья и длинные напряженные шеи. Над зарослью птицы широко ложились на крылья и часто-часто (сначала, кажется, вхолостую) намахивали крыльями…
В девятом классе я взялся готовиться к выпускным экзаменам. Я решил сдать выпускные экзамены на золотую медаль, как и брат. Медаль дает выбор не только лучших военных училищ, но и открывает возможность поступления в академию. Это мне было твердо обещано папиным товарищем.
На спорт, правда, я время не жалел. Я очень привязан к тренировкам. Линии сильного
Жизнь зовет — и я уступаю. Я всегда звал, ждал жизнь. Она там, за этими каменными стенами. Там необъятный, непознанный мир. Господи, окунуться бы в него! Господи, скорее, скорее!..
Верю: все уступит моей жажде жить, моей силе, моим желаниям!
И я вспоминаю Оку в последние летние каникулы — пойму в некошеных травах. Желтые нагретые плесы. Мы купались и загорали вместе с Наденькой Ключевской. У Наденьки лениво-тяжелые и длинные косы. Тогда их выжгло солнце, разделив на светловолосые и совсем темные пряди. Она закручивала их на затылке, когда собиралась в воду. Я нарочно отставал и смотрел, как они, намокая, темнеют. Плечи Наденьки вырывались из воды, золотистые, узкие. Несколькими гребками я догонял ее. Она морщилась на брызги, смеялась. И капли на ее лице были прозрачными.
Она плавала под стать мне. И за полчаса мы уплывали далеко. Мы выбирались на островок, поросший таволгой. Таволга была в мой рост и вечерами пахла как-то особенно пронзительно, сиренево-холодно. И желтоватый крупный песок обжигал кожу. И солнце я слышал. Я слышал, как оно изливается на землю. Слышал его жар в ударах своего сердца и губами слизывал прохладные капли. Мне верилось — мы поднимаемся в лучах этого солнца, оно для нас, и мы сейчас распластанно замрем над землей, и я смогу полететь! Подгребать воздух под себя и лететь! И все во мне начинало беззвучно петь солнцу. Я слагал слова, которые не знал, но они были насыщены светом. Я ловил лучи и улыбался им. Я видел все лучи по раздельности и снимал тепло с этих лучей. И жаром, рекой пахнул песок…
Однажды какая-то сила заставила меня нырнуть и прижаться к Наденьке. Я знал, это безобразно, гадко и безнравственно, но все получилось само собой. Я ощутил ее грудь, полноватость ног и всю-всю…
Когда я вынырнул, у Наденьки было такое лицо — вот сейчас разрыдается. А я плыл и ласкался. Она бормотала несвязно-сбивчиво, чтобы я прекратил свои выходки. Она почти выбежала из воды. Мне хотелось побежать за ней. И так сильно, что перехватило дыхание. Мне всегда очень больно, если я кого-нибудь обижаю. Мне много раз легче самому пережить боль и обиду. И я заставил себя не шевелиться.
Я понимал низость своего поступка! Но сердце! Как торопливо оно набирало удары! Как напряглись и набухли кровью мускулы! Как жадно и буйно звали Наденьку руки! Нет, разумеется, я стоял неподвижно, но что же было со мной!
Наденька спрятала лицо в ладони. Пряди прилипли к спине. Они были такие длинные — почти доставали поясницу. Я понял, что ленточки в воде развязались и волосы распались.
Наденька горько вздрагивала всем телом.
Я почувствовал себя грязно и стыдно. И одновременно я не переставал радоваться ей. Я схватывал взглядом линии ее тела и те чисто женские движения, которыми она отводила волосы со лба.