Стужа
Шрифт:
Капитан остановил лакированный катафалк, обитый черным и серебряным крепом, заставленный бидонами, мешками, тюками, и спросил ездового, где штаб части. От ездового разило сивухой. Он по-пьяному путано объяснял, с азартом и прибаутками покрикивая на лошадей.
— Ладно, езжай! — Капитан поморщился и резко скомандовал: — Батальо-о-он! Стой! На ле-е-е-во! Вольно! Перекур! Из строя не выходить! Старший лейтенант Рожнов вместо меня!
Катафалк торжественно прокатил вдоль строя. Солдаты (бывшие заключенные) проводили его хохотом и свистом.
Глеб
Глебу не приходило в голову: так думают и чувствуют все — любой из этих солдат и офицеров. В данной особенности мышления и заключается непостижимая безропотность и терпеливость людей не только на войне, но и вообще живучесть любой неправды, насилия и риска. Каждый считает, что выживет, убьют — не его. И творит свое дело зло…
Штаб полка размещался в блиндаже за фольварком. Глеб неотступно следовал за капитаном, памятуя о приказе «как нитка за иголкой».
В блиндаже было жарко. Вдоль балки на полочках горели керосиновые лампы. Когда капитан доложил о прибытии 139-й отдельной армейской штрафной роты, из группы офицеров за дубовым письменным столом грузно поднялся лысый толстый полковник с гвардейским значком на гимнастерке и нашивками ранений.
— Один? — спросил он грубо, даже не поздоровавшись с капитаном, и вышел из-за стола, одергивая гимнастерку.
— Так точно, товарищ полковник. Заместитель убит, вместо него — взводный, правда, из боевых. Два новых командира взвода и тот, что уцелел с прошлого дела, а также замполит — с людьми.
— А этот?
— Ординарец, товарищ полковник.
— На получение задания с ординарцем, но без замполита? Тэкс-с… — Полковник заложил руки за спину. — Хорош!
— Всего несколько часов прибыло пополнение…
— А прежние потери?
— Практически весь состав роты, за исключением восемнадцати солдат и офицеров.
— А задачу выполнили тогда?
— Так точно, товарищ полковник. Укрепленный пункт взят и удержан.
— С ординарцем, но без замполита на получение боевой задачи — и это командир! С тебя самого погоны следовало снять!
— Я оставил замполита, товарищ полковник. Он хоть немного побудет с людьми. Чистов, иди!..
— Я здесь старший! — повысил голос полковник. — На то у меня спрашивают разрешение! Стой, ординарец! Черт с тобой! — Полковник вернулся к столу. — К карте, капитан. С местностью знаком?
— Так точно, товарищ полковник. Утром провел рекогносцировку.
— Рекогносцировка без боевой задачи? Что-то новое. — И полковник многозначительно поглядел на своих офицеров. Лицо у него было мясистое, губы — углами книзу.
— Моя рота всегда действует без подготовки. За сутки до дела получаю людей — и сразу в пекло. Даже обвыкнуть не успевают. Большинство из них не имеет
— Арестантский сброд жалеешь?
— Я решаю, как лучше выполнить боевую задачу. Потом… это люди. Какие-никакие, а люди. Всегда люди…
— Не морочь голову! Значит, хреновый командир, раз уложил три состава… Молчать!.. Молчать!..
Глеб с растущим недоумением и злобой наблюдал за полковником. Он и представить себе не мог, чтобы люди разговаривали столь грубо и бесцеремонно лишь потому, что старше по званию, конечно если не брать в счет офицеров-следователей… В сознании Глеба они закрепились существами другого, нереального мира.
— Слушай задачу, комбат. — Полковник выматерился, снял керосиновую лампу, поставил на карту и снова замысловато выматерился, смерив капитана взглядом.
Нижнюю губу полковник держал отпяченной, ее постоянно омывала тонкая пленка лопающейся слюны.
В тепле у Глеба жарко загорелось лицо и под ушанкой взмокли волосы. Он отвлекся, стараясь незаметно расстегнуть пуговицу — одну единственную, самую верхнюю.
— …Ветряком «Б» овладеть без выстрелов, втихую. Повторяю: без выстрелов! Взять к пяти тридцати. Как взять — твоя забота, решай сам. Наступать по зеленой ракете. Да, перед атакой займешь исходный рубеж за моей траншеей в трехстах метрах. И запомни: услышу перестрелку на ветряке — открываю огонь из всех видов оружия. Смешаю с немцами и землей. Евсеенко, доложи обстановку! — И спросил: — Замполит с пополнением прибыл?
— Никак нет, товарищ полковник. Он со мной второй месяц. Боевой офицер.
Полковник отошел к «зуммеру». Глеб исподтишка почти с ненавистью продолжал следить за ним: изрытое отечное лицо с дряблым, вислым подбородком. Белые старческие руки в набухших венах. Толстый живот — в нем тоже какая-то грубая властность…
Из-за стола, без сомнения притащенного в блиндаж из какого-то дома, поднялся щеголеватый майор.
— Здравия желаю, капитан. Начальник разведки — майор Евсеенко. Мы уже знакомы, товарищ полковник. Капитан тут спозаранку все облазил, попал под огонь…
— Здравия желаю, товарищ майор, — отрывисто, на выдохе, произнес капитан, всем видом исключая какие-либо неофициальные отношения с майором.
В блиндаже пахло керосинным чадом, сырой землей, табаком и вареным мясом — Глеб даже сглотнул слюну. Тускло, желтовато плавали лица людей в сумраке. Глебу все было в новинку. И он с юношеской приподнятостью ловил каждое слово.
— …Численность гарнизона на ветряке Бенкевальде точно не установлена, — не спеша, певуче, с украинским акцентом говорил майор. Он уперся руками в карту и поглядывал то на капитана, то на карту: глаза красные, в губах — усталость. Не вызывало сомнений: этот ветряк тут всем поперек горла. Из-за него — куча всяческих неприятностей, и нешуточных. И уже больше нельзя ждать!