Стужа
Шрифт:
— Ох, что ж я маленьким не сдох! — подал голос худой парень сзади.
— Да уж, не на прогулку гонят, — желчно отозвался бывший офицер. — Видел на станции пустые санитарные составы? Значит, быть наступлению и большой крови. — Бывший офицер выматерился, поскребывая руку под рукавом. — Не успеешь прибыть на фронт, а уж вошь тут как тут. Сколько раз замечал.
— Пиджак вонючий, иди в ногу! — прикрикнул кто-то из второй шеренги. — Подошва оторвалась, боров. — И проворчал с угрозой. — Дрыгалки
— Хам! — разозлился штатский и подавился криком. Глухой, но резкий удар, от которого мотнулась голова, пришелся между лопаток.
«Какая она, передовая? — с гордостью раздумывал Глеб. — Наконец-то! И как звучит: пе-ре-до-вая!»
Бывший офицер оказался прав. Через час колонну завернули в поле. Идти по целине было изнурительно, порой хоть опускайся на колени. Из-за дождей почва размокла и пудовыми комьями облепляла обувь.
Люди надсадно дышали. Ноги разъезжались. Кое-кто падал, его невольно толкали, мяли. И едва ли не все матерились, особенно штатский. Его ботиночки надежно скрылись под отложениями грязи.
Колонну остановили.
Люди напряженно озирались, кто чем утирался, кашляли. Тюрьма обескровила лица — одно безжизненней другого.
Вели огонь орудия — вроде бы со всех сторон. Басовито стучали станковые пулеметы.
Бывший офицер сказал на пулеметную стрельбу:
— Наш «горюнов», а тот немецкий — МГ-34. Считай, километр. Что они там не поделили?
— Жизнь, — сказал кто-то с горечью.
Через полчаса с лейтенантом-пограничником пришел высокий небритый офицер в ватнике на гимнастерку и серым измученным лицом.
— Веди за мной! — приказал он. — Там приму, лейтенант. — На груди у него болтался бинокль в чехле.
— Бросить папиросы и самокрутки! — крикнул офицер в ватнике. — Не сметь курить без разрешения!
К ним примкнуло еще несколько офицеров. Глеб подсчитал: шестеро. Эти не в пример высокому небритому офицеру были в полушубках и ремнях. Один из них отдал честь и представился высокому небритому офицеру. Тот пожал руку и коротко назвал себя:
— Капитан Булатов.
— Шестерки, — сострил кто-то в строю.
— Шагом марш! — крикнул лейтенант-пограничник.
Штрафников завернули в лес. С ветвей хлестала вода.
У Глеба мгновенно вымокли спина и плечи. Он был в одной училищной гимнастерке без погон. Шинель позабыл на гауптвахте после трибунала.
От ужаса всего случившегося тогда забыть было немудрено. Следователь ведь обещал расстрел за дезертирство — позор и расстрел.
Пограничники занервничали и, рассредоточившись, старались держать всю нестройную галдящую вереницу людей под наблюдением. Они тревожно перекликались из-за кустов, грубо понукали заключенных, угрожая оружием.
— Уроды! — бормотал штатский. — Уроды! Измываются!
Капитан шагал с размашистой нетерпеливостью. Шаг часто проскальзывал по грязи, но он не обращал на это внимание, лишь беззвучно шевелил губами. Ближе к животу, оттягивая ремень, висела трепано-засаленная кобура почти черного цвета с узким длинноватым ремешком, так похожим на тот, которым в детстве Глеба стегала мама.
Их выстроили на выкорчеванной орудийным огнем прогалине. Лейтенант-пограничник приказал своим солдатам занять место у него за спиной, за исключением двоих, с овчарками. Он оставил их на флангах длинного строя заключенных.
С расширенными от изумления глазами Глеб разглядывал воронки и здоровенные стволы, раскиданные между пнями: расщепленные, срезанные подчистую, искромсанные. Валялись и стальные осколки: малюсенькие и величиной с руку, оплавленные и причудливо зазубренные. Горько пахло въевшимся в землю и древесину дымом разрывов.
Обмирая, Глеб думал об этой разрушительной мощи. И о том, что она способна сделать с ним, хрупким существом. Почти все ошалело крутили головами и подавленно переговаривались.
Свет был ровный, сдержанный, хотя уже ощущалась яркость напирающих дней лета — всего обилия, избытка света тех высоких и теплых дней. Именно о тепле мечтал сейчас Глеб, вконец иззябший в своей гимнастерке. Он не мог отвести глаз, да и не только он, от покоробленной бурой кровью шинели. Пустая, она одиноко горбилась под елью справа.
— Самый стервозный обстрел — минный, — нехотя растолковывал бывший офицер. — Артиллерийский снаряд дает осколки воронкой вверх, разрушает укрытия и поражает людей в укрытиях. А минные осколки бреют по самой земле, мать их!..
Под той, уцелевшей, елью, но с другой стороны лежали полушубки, фляги, штыки «СВТ», боекомплекты, валенки, ушанки, котелки…
«Валенки в теплынь? — подумал Глеб. — Вот уж головотяпы эти интенданты! Их бы сюда, под пули».
Процедура передачи штрафников затянулась. Глеб со своей фамилией на «ч» оказался в самом хвосте. К тому времени капитан достал из полевой сумки бумаги и, просматривая, медленно пролистывал их. Это была очень тонкая папиросная бумага. Ветер ломал ее в пальцах.
— Чистов! — выкрикнул наконец-то изрядно охрипший лейтенант-пограничник. Лейтенанту все осточертело, он торопился назад, в часть. Его солдаты потеряли строй, сбились в кучу и курили, переговариваясь. С ними оказались и те двое, с овчарками, что дежурили на флангах.
— Чистов! Быстрее! — закричал лейтенант, тараща глаза и матерясь. — Бегом, корова! — И поставил в списке крестик.
С заложенными за спину руками, как все до него, поспешно прошагал Глеб к старшине за амуницией и оружием.