Субмарина
Шрифт:
— Я тебя без причины бить не стану. Люблю, чтоб причина была, понимаешь?
— Ты мне угрожаешь? Ты ведь знаешь, что случится, если будешь мне угрожать?
— Слушай, Поль. Дай мне поспать, о’кей?
Он стоит, держась за дверь.
— Я приду через какое-то время, тебе надо спуститься в контору, там какие-то бумаги.
И закрывает за собой дверь.
Не то чтобы я процветал в тюрьме. Так не бывает. Но мне лучше, чем многим. Я знаю правила. Я вырос с ними. Постоянная угроза насилия. Неверное слово. Долг. Недопонимание. Я знаю этот язык.
Одеваюсь. Камера ненамного меньше моей комнаты в общаге. Сижу на койке, смотрю телевизор.
Иногда я думаю об Иване.
Где он спит. Ест ли он. Я вижу, как он сидит под мостом.
Тоскуя по стране, где было проще умереть.
Я забываю его лицо.
Мой мир стал очень прост. Сталь, бетон, правила.
Ивана в нем больше нет.
Когда приехала полиция, я ничего им не сказал. Даже когда они вошли в комнату и ткнули меня лицом в матрас, надевая наручники. Даже когда орали на меня в машине. И когда в участке говорили:
Ты убил ее.
Ты псих.
Ты убил ее.
Я ничего не сказал.
Мне хотели дать пожизненное. Изнасилование. Убийство. Хотели мне все пришить. У меня уже был один срок за тяжкие телесные. Заприте меня. Оградите от людей. Я ничего не сказал. Я ждал, а они говорили. Несколько дней говорили. Мне дали адвоката. Он сказал: по отметинам на шее убитой можно установить, что ее душили обеими руками. На шее отчетливо видны следы двух рук. Все с этим согласны?
Он поднял фотографию. Увеличенное изображение шеи. Кожа серая, голубые полосы от пальцев. Это не было вопросом, и он не ждал ответа. Затем адвокат снова положил фотографию. Указал на меня. Он был молод, в дорогом костюме, разговаривал как эти, по телевизору. Обвинитель, казалось, относился к нему снисходительно. Пил кофе. Смотрел на часы. Рисовал на бумажке дорогой ручкой.
Мой адвокат сказал: мы располагаем заключением врача, который после задержания обследовал обвиняемого. Он свидетельствует, что обвиняемый по большому счету не владел правой рукой на момент совершения преступления. Медицинское заключение прилагается.
Он изложил все имеющиеся факты. Обвинитель все рисовал. А защитник все говорил, его собственный голос, наполняющий помещение, его не утомлял.
Исходя из конституции обвиняемого, мы не сомневаемся в том, что он мог бы задушить жертву и одной рукой. Она лежала на спине, он — всем своим весом на ней. Но это не соответствует тому, что мы видим, разве не так? И снова он поднял фотографию левой рукой и слегка постучал по ней правой.
Нет, мы видим отметины от двух рук, десяти пальцев. Был ли обвиняемый в комнате? Мы не знаем. Соучаствовал ли он в совершении преступления, мы тоже не знаем. Но доказательства ясные. Они неоспоримы.
Я сказал им: я это сделал. Не важно, с руками или без. Я это сделал. Разве я так сказал бы, если бы это был не я? Они смотрели на меня, словно не понимая языка, на котором я говорил. Вместо пожизненного я получил пять лет за
Мне ампутировали кисть. Под наркозом. Санитар мне улыбался, пока меня везли в операционную. Проснулся я с головной болью. С кровати были видны крыши Копенгагена, стоял ясный день. Я спросил: что случилось? Что-то не вышло? Они передумали? Я чувствовал кисть. Только когда я приподнял повязку, стало ясно, что кое-чего не хватает.
В больнице сказали, что мне повезло. Еще неделя — и пришлось бы резать всю руку. Если бы я, конечно, вообще не умер. Я долго лежал в госпитале, прежде чем вернуться в тюрьму. Врач спросил: вы подумали насчет протеза? Есть пожелания? Он выложил передо мной разные образцы. Одни из жесткой пластмассы, другие из резины со сгибающимися пальцами, которыми можно обхватить кружку, вилку. Я спросил: а кулак есть? Кулак. Кроме меня, никто не смеялся.
Поев фрикаделек в соусе карри, я возвращаюсь в камеру. В конторе я подписал какие-то бумаги, не поинтересовавшись, о чем они, я знал, что это связано с моим завтрашним походом Костюм висит в шкафу, достаю его. Он пахнет нафталином. Его мне Йон достал; решил, что так будет правильно. Сказал, трудно найти моего размера, чтобы был достаточно широким в плечах. Этот остался от одного рокера, сидевшего на стероидах. Я вешаю пиджак на спинку стула, кладу брюки на письменный стол.
Просыпаюсь рано. Лежу и смотрю в потолок. Именно поэтому люди позволяют привязывать себя ремнями, пристегивать наручниками, цеплять зажимы на соски. Иногда проще расслабиться, если вовсе не имеешь свободы выбора.
Йон приходит за мной в камеру. На мне костюм.
— Ты позавтракал?
Качаю головой.
— Перекусишь в поезде.
Стоим на перроне. Девушка прощается с молодым человеком. Он помогает ей закинуть сумку. Йон смотрит на меня:
— Мне ведь не придется об этом жалеть?
— Нет.
— Ты ведь знаешь, что больше никто с нами не поехал?
— Да.
— Ты ведь ничего мне не устроишь?
Он сверлит меня взглядом, пока я не отвечаю.
В поезде Йон садится напротив. Водит меня до купе для курящих, в остальное время читает газету. Мой протез привлекает внимание. Желтый пластик. Я чувствую взгляды. В тюрьме есть занятия получше, чем таращиться. А вообще, я вспоминаю о ней, только когда курю или мочусь. Смотрю в окно. Дождь стучит по стеклу.
В столовой напротив меня сел один парень. Здоровые руки штангиста, араб или турок. Нос ломали пару раз, волосы пострижены, два черных миллиметра. Смотрит, как я медленно поглощаю лимонный мусс. Наблюдает за мной, провожает взглядом каждую ложку, каждое движение от дрожащей желтой массы на тарелке до моего рта. Я отвечаю на его взгляд:
— Если хочешь подраться, только скажи.
Он мигнул. Затем сказал:
— Я твой друг. Если ты не против, то я твой друг.