Суд
Шрифт:
— Вы молчите потому же, почему молчали и раньше, — к Нестеренко вас подсунул тот же человек, который спас вас и от наказания, и фамилия его…
Гонтарь резко поднял голову, вонзил глаза в следователя и так подкусил нижнюю губу своего большого рта, что она стала белой, он даже дышать перестал. Молчал. Ждал, какую фамилию сейчас назовут.
— Я все-таки оставлю вам возможность для чистосердечного признания по этому вопросу и чуть подожду, когда вы сами назовете эту фамилию. Но чего это вы так разнервничались?
— Я абсолютно спокоен. Нестеренко я нашел сам. Сидел в Москве без дела и без
— Вот как все просто, но тогда тем более непонятно, почему вы молчали и нервничали? Вот что, Гонтарь, по сравнению с нашей прошлой встречей вы здорово испортились — очень много врете.
— Только в пределах самообороны, Всеволод Кузьмич.
— Вы продолжаете отрицать, что знаете Семеняка?
— Я его не знаю.
Куржиямский сделал в уме еще одно логическое замечание для памяти: опасность для Гонтаря может быть связана и с Семеняком, поэтому он не пускает следствие и сюда. И решил снова испугать Гонтаря своей осведомленностью:
— Расскажите, Гонтарь, какие у вас были дела в Херсонской области, в Севидове, с Крупенским и Хвылей?
Вопрос произвел на Гонтаря сильное впечатление, он даже отшатнулся и посмотрел на следователя напряженно, пристально, гадая, что о нем знают еще и не пора ли действительно начать говорить правду? Куржиямский ждал, уже зная по ответу из Херсона, что Севидово — село в Херсонской области, а фамилии Крупенский и Хвыля принадлежат председателям двух соседних там колхозов. Зарапин как раз сейчас искал в министерстве документы, где были названы эти колхозы.
— Просто я знаком и с Крупенским и с Хвылей, а что — разве это запрещено?
— А с чего это вы вдруг заинтересовались сельским хозяйством?
— Да господи, говорю вам правду: случайно познакомился с этими колхозными деятелями. Случайно.
— Где познакомились? Когда? И учтите, Гонтарь, что их мы уже допросили.
Куржиямский чувствовал, что Гонтарь подошел к барьеру запирательства. Чтобы выиграть время на обдумывание, он попросил дать ему воды, потом заявил, что у него какой-то прилив к голове, и попросил прервать допрос.
— Но раньше я хочу позвать врача, чтобы он вас посмотрел и оказал помощь.
— Не надо врача, Всеволод Кузьмич… Оба эти деятели хотели приобрести личные автомашины, и я пудрил им мозги, будто могу им помочь.
— Вот это уже ближе к правде, но еще не сама правда. Они вам дали деньги за услугу?
— Какие деньги? Я ничего не получал.
— А зачем же вы туда к ним ездили?
— Я ездил только узнавать, как и сколько тут можно взять.
Куржиямский запротоколировал это очень важное признание Гонтаря, но решил продолжение допроса все же перенести на завтра, за это время, может быть, что-то найдет Зарапин в бумагах министерства, а вечером должны были позвонить коллеги из Херсона, и у них тоже могли выясниться важные подробности…
Так все и получилось — вернулся из министерства Зарапин:
— Бери, Сева, шарик и пиши… Херсонская область, колхоз «Десять лет Октября», председатель Крупенский… месяц назад получил известным тебе путем, подпись Сараева, — три двигателя для грузовика «ЗИЛ» и запчасти. Оплата по государственному ценнику, а размер взятки они в документах не указывали,
— Спасибо и на этом. Когда ты там кончишь?
— Спроси у Любовцева. А у тебя как?
— Петляет как заяц, но петли постепенно сужаются.
— Жми его, Сева…
Минувшей ночью из колонии привезли Ивана Нестеренко, и утром он был доставлен к Куржиямскому. Поначалу он испугался — зачем понадобился? Стал разыгрывать перед Куржиямским обиду.
— Как же это вы, Всеволод Кузьмич? — говорил он, низко опустив голову. — Я вам от сердца написал письмишко, а вы меня — в следствие? Нехорошо как-то получается.
— На вас, Нестеренко, ничего нового у нас нет. Мы занимаемся известным вам Жорой Томаком, и я подумал, что вы нам поможете, — успокаивал его Куржиямский.
Наконец Нестеренко начал давать показания. Злость его на сверхудачливого сообщника была так сильна, что возникло опасение, как бы он не наговорил на него лишнего. Но нет, все было похоже на правду… А главное — он вдруг назвал фамилию Ростовцева!
Куржиямскому стоило усилий не показать, как для него это важно, он же все время помнил того Ростовцева, который возник еще во время следствия по делу Ревзина, и как он неудачно беседовал с этим седоголовым красавцем в его солидном кабинете. Сейчас он почему-то был уверен, что это один и тот же Ростовцев. Но откуда знает его Нестеренко?
— Каков он из себя, этот Ростовцев? — как только мог равнодушно спросил Куржиямский, не беря в руки «шарика».
— Красавец мужчина, — усмехнулся Нестеренко. — Седогривый. И делец будь здоров. Скажу начистоту: если б мне еще не сидеть да сидеть, я бы и слова не решился сказать — такие у него длинные руки.
— У вас с ним были какие-нибудь дела? — небрежно спросил Куржиямский.
— Ну вот, Всеволод Кузьмич, сказали, что на меня ничего нового писать не будете, я же вас за честного держал..
— Не вы нам нужны, Нестеренко, а Ростовцев, — сказал Куржиямский.
Нестеренко долго молчал, соображая что-то, и наконец заговорил:
— Дела у меня с ним, собственно, не было, так что можно кое-что сказать… Был у меня приятель. Мы с ним родом с одного московского двора на Пятницкой. Некий Вова по кличке Козырь. Правду говорить, так именно он меня против кодекса и повел. Но о нем говорить уже нечего, он в одночасье под машину пьяный попал, — насмерть… Да… Но вот он однажды привел меня к тому Ростовцеву, думаю — на смотрины. Встреча была в Центральном парке культуры. Я тогда уже был не мальчик и сразу понял, что он хочет взять меня в какое-то дело. Даже деньжишек мне как аванс подбросил. И наконец я узнаю, чем тут пахнет. Грузия, и дело, как мне показалось, связано с золотом. Извиняюсь — только он меня и видел. Честное слово, Всеволод Кузьмич, сказал тут полную правду. Прибавлю даже, что Ростовцев за мой отказ назвал меня жалким трусом. Поэтому, когда он потом пришел ко мне с просьбой взять Томака в мое дело, я это сделал. Конечно, я дурак, но не хотелось носить клеймо труса. Правда, мне в ту же минуту стало ясно, что почему-то ему Томака надо спрятать. Может статься, они оба на том золоте и подломились. Тогда и сам Ростовцев выглядел кисло. Все, Всеволод Кузьмич. Остальное вы знаете и без меня.