Судьба

Золотарёв-Якутский Николай Гаврилович

— На суд.

Заключенные удивленно переглянулись. Не было никакого следствия и вдруг — на суд.

После отъезда господ юристов и генерал-губернатора главный резидент сделал еще одну попытку склонить рабочих выйти на работу с условием, что рабочий день будет сокращен до десяти часов, вместо заборных книжек — вводится денежная оплата. Но ничего из этого не вышло — ни один человек на работу не вышел.

Главный резидент кричал, топал ногами и в припадке гнева распорядился в срочном порядке эвакуировать из приисков всех забастовщиков. Для этого управлению

железной дороги было приказано подогнать к утру к приискам все пассажирские, товарные и баластные вагоны, а пристани прекратить перевозку грузов и пассажиров и отдать все суда и баржи в распоряжение корпорации для отправки рабочих до Качуга.

Готовые ко всему рабочие новость эту встретили спокойно. Волошин собрал старост бараков и объявил, что первыми поедут вдовы с детьми, за ними будут отправлены раненые и больные вместе с семейными рабочими. В последнюю очередь уедут холостяки. Этот порядок был одобрен старостами бараков.

У Волошина спросили, куда девать инструмент — тяпки, кайла, ломы, молотки, — принадлежащий рабочим. Волошин посоветовал собрать все орудия в одно место, переписать и сдать товариществу хотя бы за полцены.

В главной конторе только посмеялись: «Зачем нам ваши ржавые ломы и молотки?» Там были уверены, что рабочие все равно все это бросят. Инструмент достанется корпорации задаром.

Ночью рабочие разобрали инструменты и тайком от администрации утопили все в заполоненной водой старой Катышевской шахте.

Какой-то старик, седой и сгорбленный, прежде чем утопить железное кайло, которым работал его сын, со слезами поцеловал его и сказал:

— Нынче весной я похоронил твоего хозяина… сына Витю. Теперь вот тебя хороню. А кто меня похоронит и в какой земле зароют мои кости, одному богу известно…

Отъезжающим на родину рабочим не выдали на дорогу ни копейки, за исключением тех, у которых на заборной книжке оставался заработок. Стачком собрал среди рабочих деньги, пополнив забастовочный фонд, и выдал старикам, больным и вдовам по сто рублей.

Первую партию отъезжающих на барже довезли до Усть-Кута. Там всех пересадили на кунгасы и повезли до деревни Жигалово. В Жигалове всех высадили, предоставив каждому выбор транспорта, чтобы добраться до Иркутска. Почти у всех к этому времени кончились деньги и провизия. Путники семьями, группами и в одиночку дальше двинулись пешком, прося по дороге подаяния.

В конце июля вода в реке спала, баржи кое-как доходили до Усть-Кута. Пешеходная дорога стала намного длиннее. Многие оседали в селах, нанимаясь в батраки. Некоторые умерли по дороге. Мало кто добрался с семьей на родину.

Акулина, жена Волошина, уехала с последней партией. Волошин проводил жену до Бодайбо, посадил ее в баржу и в который раз напомнил ай, по какому адресу она должна прийти в Иркутске, кто ей поможет снять на окраине комнату. Акулина — хорошая портниха и на жизнь себе заработает. Даже мужа сможет поддержать в трудную минуту.

В самый последний момент пятьдесят восемь человек из последней партии вдруг заявили, что они отказываются уезжать и завтра же приступают

к работе. Среди этих людей были Волошин, Черепахин, Баташов и еще двое большевиков. Откуда было знать корпорации, что партийный центр обязал пятерых большевиков остаться на приисках для подпольной работы? И для того чтобы скрыть этих людей, стачком оставил пятьдесят три человека. Сделать это было нелегко, люди приготовились к отъезду, настроились на дорогу и вдруг — оставайтесь!

Пришлось остаться…

Старый седой генерал, согнувшись, сидел в судейском кресле. Над ним, на гербе Российской империи распростер золоченные крылья двуглавый орел. По левую и правую руку восседали заседатели, члены суда, иркутский генерал-губернатор. Все в парадных мундирах, при орденах.

В ложе для свидетелей сидели Теппан, Коршунов и ротмистр Трещенков. Ротмистр сиял, как именинник, сдержанно раскланиваясь со знакомыми дамами, Теппан, чисто выбритый и надушенный, досадливо морщился и зачем-то поглядывал на часы. Коршунов лениво разглядывал публику, принадлежащую к сливкам иркутского общества, пряча на устах улыбку. Возможно, он сравнивая этих напыщенных дам и господ с петербургским высшим обществом и сейчас потешался над ними.

У стола защиты стояли адвокаты Керенский и Патушинский. Их пока никто из публики не знал, поэтому Керенский держался естественно, не позировал.

За столом обвинения сидел действительный государственный советник Переломов, уткнувшись в папку с пухлым делом.

Раздался звон кандалов. Жандармы ввели Алмазова, Владимирова, Быкова и Зеленова. Их подвели к скамье подсудимых. По бокам и сзади стали жандармы.

Вид у Федора был жалкий и растерянный, у Быкова и Зеленова — хмурый, у Трошки — веселый.

Суд попросил свидетелей удалиться из зала заседания.

Какие вопросы суд задавал обвиняемым, ни Теппан, ни Коршунов, ни ротмистр Трещенков не слышали. Первым вызвали для свидетельских показаний Теппана.

Председатель суда, шамкая, задал Теппану вопрос:

— Знаете ли вы кого-нибудь из подсудимых лично?

— Ни одного из них я лично не знаю, господин председатель, — ответил Теппан. — На приисках корпорации очень много людей работает, всех невозможно упомнить.

— Насколько суду известно, вы приняли дела у своего предшественника уже во время забастовки?

— Совершенно верно, господин председатель.

— Принимали ли вы меры к прекращению забастовки, господин Теппап? — покосившись на зевающего заседателя, спросил генерал.

— С первого и до последнего дня делал все возможное, чтобы вразумить забастовщиков для их же собственного блага. Но увы!..

— Что именно вы предпринимали, господин Теппан?

Из ответа Теппана можно было заключить, что надо быть злейшим врагом самому себе и своим детям, чтобы не согласиться на те райские условия, которые хотела создать для рабочих корпорация: десятичасовой рабочий день, вместо двенадцатичасового и четырнадцатичасового, денежная оплата от выработки, свежая говядина, сливочное масло, водки — хоть залейся.