Судьба
Шрифт:
— Подсудимый Алмазов — крикнул председатель суда, — вы лишаетесь переднего слова!
— Последнее слово за российским пролетариатом, — громко ответил Алмазов. — Трепещите, господа! Оно громом разразится над вами! Вы за все ответите!..
— Увести его! — затрясся в крике председатель суда.
Жандармы почти вытолкали Трошку из зала суда.
Предоставляя Федору последнее слово, председатель суда предупредил, что он не должен говорить ничего лишнего, не относящегося к делу. В противном случае подсудимый будет лишен последнего слова.
—
Председатель суда прервал Федора: суд желает услышать, признает ли подсудимый себя виновным.
— Нет, не признаю, — ответил Федор. — Виноваты не мы, а вот кто — наши свидетели. Это их надо посадить на скамью подсудимых! Почему их не посадили?
— А это не твоего ума дело! — одернул председатель.
— Прошу говорить мне «вы». У вас тоже ум не длиннее прорехи на вашем виц-мундире, а совести вовсе нет!..
— Заткнуть глотку бунтовщику! — не выдержал председатель суда.
Жандармы набросились на Федора.
— Увести его!
Федора выволокли из зада.
…Суд приговорил всех четверых к пожизненной каторге.
Майя совсем извелась от тоски и одиночества, когда увезли Федора. До этого она жила надеждами на свидания с ним, кое-как успокаивала себя мыслями, что Федор хоть и в тюрьме, но недалеко от нее. А теперь даже это потеряно… День и ночь она думала, где ей с сыном приткнуть голову, и ничего не могла придумать. Вернуться в отчий дом? Но где взять денег на дорогу? И потом ей отец сказал напоследок: «Не считай нас своими родителями. Отрекаюсь».
Помыкавшись несколько дней на безлюдных приисках, Майя с сыном поехала в Бодайбо. Она рассчитывала, что ее приютит хозяин, у которого Майя жила в работницах. Но там ей отказали — им не нужна была прислуга.
Весь день Майя и Семенчик, уставшие, голодные, бродили по городу, потеряв надежду устроиться где-нибудь хотя бы на ночлег.
«Встретить бы кого-нибудь из знакомых», — думала Майя, вглядываясь в прохожих.
На углу Большей Коммерческой и Гаумановской улиц Майя услышала громкий разговор по-якутски. Держа Семенчика за руку, она пошла к дому общественного собрания.
Навстречу ей шел хорошо одетый мужчина. Когда она узнала его, было поздно — ее тоже заметили. Это был вислогубый Федорка Яковлев.
— Кого я вижу! — зашумел Федорка, не скрывая своей радости. — Майя!.. — Он был выпивши.
Майя хотела пройти мимо.
— Ты что, своих не узнаешь? — Федорка взял ее за рукав. — Мужа-то твоего, говорят, упекли, откуда не возвращаются. Одной теперь тебе с сыном не прожить.
— Проживу и одна, — спокойно сказала Майя и попыталась освободить рукав.
— Зачем одной! — Федорка приложил к груди левую руку. — Выводи за меля замуж! Я теперь купец первой гильдии, строю в Бодайбо
— Опомнись, что ты говоришь, злой человек, — сказала Майя дрожащим голосом. — Я мужняя жена с ребенком… Постыдился бы…
— Майя, я люблю тебя!.. — на всю улицу закричал Федорка. — Скажи одно слово, и все, что у меня есть, брошу тебе под ноги, пущу по ветру, сожгу!.. Только одно слово!.. Хочешь, за один твой поцелуй вот это золото, — он достал из кармана туго набитый кошелек, — станет твоим!.. Только один поцелуй!..
— Не нужно мне твое золото, — Майя еще раз попыталась вырваться.
Семенчик стал бить кулаками Федорку по спине:
— Отпусти маму!
— Пусти, изверг. — В голосе Майи было столько ненависти, что Федорка растерялся и отпустил.
Майя схватила Семенчика за руку и не оглядываясь побежала прочь. Позади себя она слышала топот — Федорка догонял.
Забежав во двор, Майя заметалась среди теснившихся тут хибарок. Дверь одной была распахнута, и они юркнули в нее.
Так Майя попала к прачке Евдокии, вдове, матери восьми детей мал мала меньше. Самому старшему было десять дет, самому младшему — год. Мужа она потеряла три месяца назад. В порту оступился и упал в воду.
Евдокия приютила Семенчика и Майю на ночь, покормила их, чем бог послал, а на следующий день, расспросив Майю, откуда она, зачем приехала в Бодайбо, пожалела ее и оставила с Семенчиком у себя.
Теперь Евдокия и Майя стирали белье вдвоем и кое-как перебивались с детьми.
Пока стояли теплые дни, белье быстро сохло. Но вот наступило ненастье — где сушить? В хибарке много не развесишь. Трудно пришлось, голодно до зимы.
Однажды Майя понесла выстиранное белье заказчице на квартиру. Она быстро разыскала богатый особняк по Гаумановской улице. Дверь ей открыла пожилая полная горничная в цветастом сарафане.
Вышла хозяйка, красивая, холеная. Майя сразу узнала — это была Мария, о которой так много рассказывала Стеша.
— Я тебя где-то видела, — сощурилась Мария, подняв соболиные брови. — Ты не жила на приисках?
— Жила.
— Да ты положи узел. А я помню тебя. Ты приметная. А муж твой, кажется, сидел в тюрьме. Присядь, голубушка, отдохни. Что-нибудь о муже знаешь?
Майя ответила, что с тех пор, как Федора увезли на пароходе, она ничего о нем не слышала.
— Господи, так ты ничего не знаешь?..
Майя поняла, что этой женщине что-то извечно о судьбе Федора. Но она боялась спросить, предчувствуя недоброе.
— Твоего мужа приговорили к пожизненной каторге. Об этом даже с газетах писали.
Стены зашатались перед газами у Майи, пол куда-то поплыл из-под ног… Когда она немного пришла в себя, Мария стояла перед ней, держа стакан с водой.
— Возьми себя в руки, голубушка, — голосом, полным сочувствия, сказала Мария. — Успокойся. Жизнь еще не кончается. Я вот похоронила своего мужа и, слава богу, жива-здорова…