Судьба
Шрифт:
Книга вторая
РАССВЕТ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
I
Федор и Майя подошли к рощице. Опавшая листва походила на желтые лоскуты изодранной одежды бедняка. Жухлая трава, взъерошенная ветром,
Багрово алел восход — вот-вот выглянет солнце. Холодный утренний воздух заставлял зябко ежиться, быстрее идти, чтобы согреться. На ветвях берез и тальника прозрачными каплями застыла роса, казалось, деревья плачут.
До предела измученная Майя остановилась, опершись о ствол молодой березки. Березка качнулась, уронив несколько капель росы. Ледяная влага упала на обнаженное плечо Майи — ветхое платье Маланьи плохо прикрывало тело и совсем не грело, — заставила вздрогнуть, прикрыть ладонью худую ключицу.
Из груди женщины вырвался глубокий вздох, похожий на стон.
— Куда мы идем, Федор? — тихо спросила Майя, хотя знала, что идут они в Кильдемцы.
Федор ничего не ответил. Он знал, как тяжело осенью найти работу и пристанище. К зиме спрос на батраков уменьшался.
— К Иннокентию, а там видно будет, — наконец сказал Федор, проведя рукой по обросшим щекам. — Продадим скот, все равно кормить его нечем, а сами опять батрачить. Хомут, думаю, найдется.
В Кильдемцы они добрались к вечеру. Солнце лениво закатывалось за лес, расстилая по земле полумрак.
Иннокентия не было дома. Харитина молча встретила во дворе семейство Федора, скорбным взглядом пригласила всех в дом.
Выбившиеся из сил Федор и Майя с трудом переступили порог, в изнеможении опустились на орон. Им страшно хотелось есть и спать.
Харитина подсела к Майе и, заглядывая ей в глаза, удивленно спросила, что привело их назад.
Майя, держа на руках сонного ребенка, низко склонила голову. Плечи ее затряслись — она рыдала.
Сердобольная старуха не стала приставать с расспросами, видя, что людей этих привела в их дом большая беда. О ней они сами расскажут, когда немного придут в себя. Харитина взяла с рук Майи спящего Семенчика и уложила его на орон. Ребенок даже не пошевелился.
Наконец Федор обрел дар речи и обстоятельно рассказал хозяйке обо всем, что с ними произошло на новом месте.
Харитина, слушая, охала, вздыхала, с состраданием поглядывала на Майю и, когда Федор кончил, сказала:
— Майя, до каких пор ты будешь так страдать и мучиться? У тебя же есть родители. Поезжай-ка ты с мужем и сыном к ним, авось не прогонят. Как бы зол отец ни был, он пожалеет свое кровное дитя, не отвернется от него. Сердце ведь не камень.
Майя и сама так думала. Но что будет с Федором? Господин улусный голова ни за что не согласится принять зятем батрака, причинившего тому так много горя, вытолкает за ворота, заставит дочь развестись с мужем. Нет, это свыше ее сил. Пока жива, она не оставит Федора. После продолжительного молчания Федор спросил:
— А где же хозяин?
— Варвара! — позвала батрачку Харитина. — Вот ветер! Ушла по воду, и нет ее. Гулять убежала. Надо бы самовар поставить.
— Так я поставлю, — утирая слезы, сказала Майя и вышла в боковую комнату.
— Хозяин в городе, — ответила на
Федор пожал плечами:
— У нас думы короче полы наших шуб. Что будет завтра, не знаем. — Он тяжело вздохнул и посмотрел на спящего ребенка.
«Никуда вы не денетесь, у нас останетесь», — подумала Харитина, довольная тем, что Федор с Майей вернулись. Иннокентий платил им мало, а работать заставлял много.
— С тех пор как вы ушли, у старика моего что-то не заладилось в хозяйстве, — стала жаловаться Харитина. — После вас столько батраков у нас перебывало. Или лодырь, или не чист на руку. Не было дня, чтобы мы о тебе, Федор, не вспоминали. В Маче три воза мяса пропало. Батрак напился, а воры-то подстерегли и вместе с лошадьми… Да еще купец Шарапов надул нашего человека, обсчитал при весе, чтоб ему ни дна ни покрышки. За тобой, Федор, мой старик жил и горя не знал… Он очень обрадуется, что ты вернулся.
Майя в боковушке хлопотала возле самовара и слышала разговор Федора с хозяйкой.
«Все им мало, — с ожесточением подумала она. — Гребут, хапают, копят. А нищему милостыню не подадут, не посочувствуют — наоборот, радуются чужой беде: дармовые руки».
Федор, сочувственно качая головой, слушал хозяйку и думал: «Нам, видимо, не нужно будет искать пристанища. Эти люди примут нас».
— Шарапова я знаю, известный надувала. Такой же и Шалеев. Кого угодно надуют тут же на глазах. Как то я сдавал Шарапову девяносто пудов мяса. Перевесили его люди мой груз — восемьдесят два пуда. «Как, — говорю, — было девяносто». На, считай, говорит. Я стал считать. Все как будто верно — восемьдесят два. Начал проверять гири. К одной приморожен ком глины, к низу, сразу даже не увидишь, к другой — камень. Тянуть-то они стали больше положенного веса. Заставил обменять гири и перевесить. — Рассказав об этом, Федор подумал: «У богача руки загребущие, и все они друг друга стоят».
В дом вошла худая измученная девушка — кожа да кости, — в ситцевой рубашке, застиранной и вылинявшей. Девушка через силу втащила два берестяных ведра воды и присела, чтобы отдышаться.
«Это и есть Варвара», — догадался Федор.
— Тебя только за смертью посылать, — понизив голос, сказала Харитина. — Ты где столько времени пропадала?
Лицо девушки передернулось то ли от обиды, то ли от страха. Она чуть слышно ответила:
— За водой… ходила.
— Ты что, тонула там или тебя к дереву привязывали?
— Нет… — вырвалось у Варвары.
— Так почему же ты так долго ходила? С кем-нибудь сидела и лясы точила, бездельница. Пошла вон с моих глаз и на порог не показывайся. Уходи, надоела!..
Варвара громко, навзрыд заплакала и убежала.
Федор, слушая, как Харитина отчитывала батрачку, не узнавал хозяйки. То, бывало, слова от нее не услышишь, кроме жалоб на болезнь и слабое здоровье, и вдруг столько гневных слов и жестокости.
— Ну и молодежь нынче пошла, — продолжала негодовать старуха. — Ни стыда, ни совести. Слова им не скажи. Чуть что — фырк, фырк!.. Вместо того чтобы спокойно выслушать. Ведь им добра желаешь. — Хитрая старуха теперь старалась повернуть дело так, будто она не прогнала батрачку, а та сама ушла.