Судьба
Шрифт:
С некоторых пор лесорубы стали ждать приезда Федора, он привозил им интересные новости, говорил такое, что дух захватывало. И слова-то он употреблял, которые раньше они даже не слышали: «революция» — это когда всем богачам дают по шапке и имущество у них отбирают; «забастовка» — это если ни одни человек не выходит на работу и богачи впадают в панику, не зная что делать. То, что сейчас происходит на Ленских приисках. Однажды лесорубы спросили у Федора, почему русские не начали на приисках прямо с революции. Федор пообещал спросить об этом у Трошки, да так
Майя не спала. Как только Федор вошел, она холодно спросила:
— Ты где был?
Федор снял шубу, подошел к Майе:
— Майя, родная, не сердись на меня, я был у Трошки. Знаешь, что он мне подарил? — Федор достал из-за пазухи фотокарточку и протянул жене.
— Кто это? — спросила Майя.
— Владимир Ильич Ульянов, — ответил Федор таким голосом, что Майя сразу поняла: муж очень счастлив, став обладателем этой карточки.
Майя взяла из рук Федора карточку и при тусклом свете коптилки стала ее разглядывать.
XII
Забастовка продолжалась. Администрация корпорации отдала распоряжение не отпускать рабочим из магазинов продуктов в расчете сломить волю бастующих.
Рабочие Андреевского прииска написали главному инженеру Теппану жалобу, думая, что в том, что их стали морить голодом, повинна местная администрация.
Ходоком вызвался идти рабочий Быков.
Около двери, обитой сафьяном, Быкова остановил караульный:
— Куда прешь, скотина?
«Сам скотина безрогая», — чуть не вырвалось у Быкова, но он сдержался и учтиво сказал:
— Я к господину Теппану с жалобой от рабочих.
— Кругом! — заорал караульный, вскинув винтовку.
У Быкова заходили желваки. Худой длинношеий караульный выглядел рядом с широким, плечистым Быковым цыпленком.
Рабочий двинулся на караульного, загородившего дверь. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы дверь не открылась. На пороге стоял сам господин Теппан, холеный, надушенный, надменно-спокоен.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Караульный стал крикливо объяснять. Теппан оборвал его:
— Пропустите.
В кабинете сидели все чины администрации корпорации. В кресле, развалясь, восседал исправник Курдюков. Рядом с ним на стуле сидел полицмейстер Олейников. Господа, видимо, совещались.
Быков с независимым видом вошел вслед за Теппаном в кабинет, остановился.
— Чем могу служить? — не садясь, холодно спросил Теппан.
Быков молча протянул главному инженеру жалобу. Тот брезгливо, кончиками пальцев
— Администрации известно, что рабочие не получают продовольствия, — сказал Теппан. — И впредь не будут получать ни фунта, пока не выйдут на работу. Мы не намерены кормить дармоедов, даже если они начнут помирать от голода. Так и передайте всем.
— Детей малолетних пожалейте, господин Теппан, — просительным тоном начал было Быков. — Детишки не виноваты…
— О своих детях уж вы сами позаботьтесь, на то вы родители, — оборвал Быкова Теппан и пошел к своему столу, давая знать, что разговор окончен.
Исправник, уставившись на Быкова своими бычьими глазами, грозным голосом спросил:
— Ты, часом, не член стачкома?
— Я? — Быков ткнул себя рукой в грудь. — Член. У нас все рабочие члены стачкома. Всех в острог будете сажать или по выбору?
Толстая шея исправника налилась кровью…
Когда Быков вышел из кабинета, Теппан обвел всех глазами и спросил:
— Ну что будем делать, господа?
Все молчали. Наконец инженер Кручинский, молодой светлоглазый человек, слегка заикаясь, сказал:
— А может, не следовало бы так упорствовать, Александр Гаврилович?
— В чем упорствовать, Андрей Николаевич? — не понял его Теппан.
— Я имею в виду требования рабочих. Восьмичасовой рабочий день — это слишком, но а десять…
— Во всех шахтах учредить десятичасовой рабочий день. Я так вас понял? — перебил инженера Теппан.
— Я не сказал, что во всех. В шахтах нижней дистанции, где вода стоит.
— Вода во всех шахтах, — сказал Теппан.
— В верхней дистанции есть сухие шахты, — не унимался Кручинский.
— Ну и что из этого? — Теппан терял терпение. — Мы никому не будем создавать исключительных условий. Так было, есть и будет.
Исправник с безучастным видом сидел в кресле и скатывал в трубку жалобу рабочих. Ротмистр Трещенков играл оловянными концами своих аксельбантов, изучающе косясь на Теппана. Всем своим видом он как будто говорил: «Моя воля, я быстро бы приструнил их, шелковыми бы стали». Полицмейстер Олейников пялил на Теппана бессмысленные глаза.
— На носу пасха, — сказал тихо исправник, сунув в карман бумажную трубочку. — Грешно на пасху оставлять их без пищи. Не дадим, взломают в магазинах двери и сами возьмут.
— Возле магазинов поставим охрану. Солдаты у нас есть. — Теппан бросил взгляд на Трещенкова. Тот утвердительно кивнул головой.
— У нас всего двести сабель, — уже громче напомнил исправник, — а прииска имеют протяженность в двести пятьдесят верст.
Ротмистр Трещенков встал, звякнув шпорами:
— Вы, господа, слышали телеграмму господина Белозерова, которую нам огласил Андрей Николаевич: «Арестовать зачинщиков беспорядков, увеличить добычу золота». Так в чем же дело? Зачинщиков надо немедленно арестовать. И уверяю, все войдет в свою колею.