Судьба

Некрасова Ксения Александровна

в дубленом буром кожухе,

и за плечами, на спине,

как лоскут осени, —

лиса

висит на кожаном ремне…

Я друга из окошка увидала,

простоволосая,

с крыльца к нему сбежала,

он целовал мне шею,

плечи,

руки,

и мне казалося, что клен могучий

касается меня листами.

Мы долго на крыльце стояли.

Колебля хвойными крылами,

лежал Урал на лапах золотых.

Электростанции,

как гнезда хрусталей,

сияли гранями в долинах.

И птицами избы

на склонах сидят

и желтыми окнами

в воду глядят.

«А я недавно молоко пила…»

А я недавно молоко пила —

козье —

под сочно-рыжей липой

в осенний полдень.

Огромный синий воздух

гудел под ударами солнца,

а под ногами шуршала трава,

а между землею

и небом — я,

и кружка моя молока,

да еще березовый стол —

стоит для моих стихов.

УТРЕННИЙ ЭТЮД

Каждое утро

к земле приближается солнце

и, привстав на цыпочки,

кладет лобастую обветренную

голову на горизонт

и смотрит на нас: —

или печально,

или восхищенно,

или торжественно.

И от его близости земля обретает слово.

И всякая тварь начинает слагать в звуки

восхищение души своей.

А неумеющее звучать

дымится синими туманами.

А солнечные лучи

начинаются с солнца

и на лугах оканчиваются травой.

Но счастливейшие из лучей,

коснувшись озер,

принимают образ болотных лягушек,

животных нежных и хрупких

и до того безобразных видом своим,

что вызывают в мыслях живущих

ломкое благоговение.

А лягушки и не догадываются,

что они родня солнцу,

в только глубоко веруют зорям,

зорям утренним и вечерним.

А еще бродят между трав, и осок,

и болотных лягушек

человеческие мальчишки.

И, как всякая поросль людская,

отличны они от зверей и птиц

воображением сердца.

И оттого-то и возникает в пространстве

между живущим и говорящим

и безначальная боль,

и бесконечное восхищение жизнью.

БАЛЛАДА О ПРЕКРАСНОМ

У метельщицы в подвале

я осталась ночевать,—

в ту пору я писала о цветах —

и синие думы,

как утренний снег,

дымились в словах моих.

Проснулась ночью,—

лампочка в потолке…

Стоит у стены кровать,—

под красным одеялом

старуха сидит:

в кофте зеленой,

в заплатанном платке,

руки, как бурые корни женьшеня,

лежат на красном одеяле.

«Бабушка,—

говорю я,—

а цветы похожи на ребят,

но ребята с возрастом грубеют,

а цветы остаются как были,

и не потому ли люди смотрят долго

в чашечки цветов, о детстве вспоминая?»

Утром —

я в мятежности вставала:

ночью что

метельщице наговорила,

где в стихах ей белых разбираться,

просмеет с подружками меня.

скажет, ненормальная пришла.

Но

вошла тут с улицы старуха,

и в руках у нее букет —

солнечных, желтеющих шаров,

по-крестьянски сжатый в кулаке.

«Вот тебе,—

метельщица сказала,

за твои хорошие слова».

Я взяла цветы —

из глаз слеза упала…