Судьбы не придумать

I Я пишу этот город…

***

Какой незыблемый покой

На улицах осенних:

Как будто лиственной строкой

Писал погоду гений.

Янтарный свет и неба гжель –

Итоги вдохновенья!

И листьев жёлтых карамель,

И алые каменья

Созревших ягод,

что в листве

Видны подвеской модной …

Но всё – в коротенькой главе

Поэмы ежегодной.

***

Так

хочется пройтись по Невскому,

Не торопясь, всё прямо, прямо.

Не подвергать разбору резкому

Огни навязчивой рекламы.

Не натыкаясь на гуляющих

И на спешащих на работу,

Пройти, кивая окрыляющим,

Привычным, в общем-то, красотам.

И озирать дома восторженно,

Любуясь тем, что всем неважно:

Но как же всё прекрасно сложено,

Как велико малоэтажно!

Иду, толпою незамечена

С улыбкой истинного счастья.

Иду по Невскому, по вечному,

Его судьбы живою частью!

Александровский парк

Не заблудишься – слишком знаком

Лабиринт бесконечных дорожек.

Старый пруд под дырявым платком

Бурой ряски. Обширное ложе

Изумрудных подстриженных шкур,

Где в траве поваляться нельзя мне.

Там живёт уникальность скульптур

В приземлённой эстетике камня.

Пара мостиков гнётся дугой

Над замшелым гранитом канала.

В этом парке витает покой

Наряду с суетой карнавала.

Мокнут ветки, баюкая грусть.

Мокнут пони, скамейки, аллеи.

Этот парк я пройду наизусть,

О погоде ничуть не жалея.

* * *

Здесь городское таинство дворов.

Иду бесшумно каждой подворотней,

Вбирая воздух замкнутых миров

Ушедших лет, которых больше сотни.

Там, в тишине глухих дворовых стен,

Гуляет дух исчезнувшей эпохи.

Вокруг него – заброшенность и тлен,

Былых времён оставшиеся крохи.

А для меня есть выцветший мираж,

Который я душою разбираю.

Вот и сейчас старинный экипаж

Покинул свод каретного сарая.

Незримый дух дворовых анфилад

Его выводит бережно и чутко.

Эх, лишь бы там с эпохой невпопад

Не напугала кучера маршрутка.

У Марсова поля

У Марсова автобус тормознёт –

Здесь много лет ютится остановка.

Уже

подходит к выходам народ,

И двери раскрываются неловко.

Выходит юность. Сразу станет пуст

Салон-скворечня, выпустив на волю

Грядущий цвет культуры и искусств,

Что год назад ещё учился в школе.

Исчезнут смех, улыбки, суета,

Уйдут в толпе, с гитарой за плечами.

И дух салона, словно цвет холста,

Оттенок сменит в сторону печали.

Подумать если, что произошло?

Мелькнули вдруг забытые страницы.

Припомнилось, как будто бы назло:

Ни вычеркнуть уже, ни возвратиться.

Дача Белосельских-Белозерских

на Крестовском острове

Крестовский остров. Мост. Причал.

Скамья из камня. Парк. Дорожки.

Дворец. Он так красив и мал,

Что весь – как будто понарошку.

Неповторимый дачный стиль.

Итог «трудов и вдохновенья».

Снаружи – сказочная быль.

Внутри – ушедшего виденье.

Два входа. Лестниц полукруг.

Гербы на розовом фронтоне.

И ждёшь, что выйдет кто-то вдруг

И тишину словами тронет.

Из четырёх кариатид

Две повернутся вдруг… спиною.

Мне это вовсе не претит!

Пускай любуются стеною.

Петроград

Петроград. Далёкая война

Городу свалилась прямо в ноги.

Девятьсот пятнадцатый. Весна.

Первые неясные итоги.

На Большой Пушкарской в доме три,

Где чудные сфинги на фасаде,

В комнате нетопленой, внутри,

Стопками – листочки и тетради:

Тронута словесная струна

Лирикой по-женски невоенной.

Анна – несомненно – влюблена.

Анна – неизменно – вдохновенна.

Съёмная нетопленая клеть

Сыростью пронзает. И в болезни

Хочется любить, а не терпеть,

Хоть порой последнее уместней.

Только пару месяцев весны

В доме на Пушкарской задержалась…

В прошлом Петроградской стороны –

Ничего незначащая малость.

На слом

Под туманной луной

Призрак дома живет.

За разбитой стеной

Прячет тёмный пролёт

Маршей лестниц крутых.

Оголён, запылён

И кладбищенски тих.