Судныи? день
Шрифт:
Я думал, что день, когда я узнал, что она была выбрана королем и приговорена к судьбе, которую она не заслужила, был худшим днем в моей жизни. Я думал, что ничто не может быть больнее, чем осознание того, что я не спас ее.
Я ошибался.
* * *
— Так скоро вернулся? — спросил Мэддокс, когда я появилась перед дверью единственного человека, который мог придать всему этому смысл.
— Ты сделал то, что я просил?
Он кивнул.
Я вручил ему двести фунтов, затем толкнул дверь и вошел
Я позвонил заранее, когда ехал из дворца. Как я и просил, Уинстон был на холоде. Он свернулся на кровати в позе эмбриона, прижав колени к груди, а его запястья были пристегнуты к лодыжкам. И он был голый. На тумбочке рядом с его кроватью лежали три предмета, а стул был поставлен достаточно близко, чтобы мы могли сблизиться.
На его спине все еще оставались красные полосы. Некоторые из них начали покрываться струпьями в местах разрывов кожи. Уинстон был в отличной форме для человека, которому было почти пятьдесят. Он был красив в классическом стиле. Жаль, что он был гнилым внутри.
Я не любил бездумное пролистывание страниц или игры в цифровые игры. У меня не было социальных сетей именно по этой причине. Но сейчас мне хотелось чем-нибудь занять время; чем-нибудь, что не включало бы в себя многочасовое разглядывание голой задницы Уинстона.
Я думал о Сэди и о том, как она стала такой, какая она есть. Я думал о том, что она сказала о Лирике. В этом не было ничего такого, о чем бы я не думал сам, по крайней мере, сто раз. Я был ее монстром. Я жил с этим грузом каждый проклятый день. Именно поэтому я отпустил ее. Потому что, несмотря на то, что думала Сэди, я не был похож на тех других мужчин, на таких, как Уинстон Рэдклифф. Вот почему я держался подальше от Лирики, почему каждый день оставлял ее одну в пустом поместье. Я не мог смириться с мыслью, что я ее похититель. Я думал, что если я проявлю милосердие к Лирике, то вселенная сделает то же самое для Сэди.
Я ошибался.
К черту вселенную.
Уинстон разбудил меня, пока я не погрузился в свои мысли.
— Хорошо выспался? — спросил я, когда он посмотрел на меня.
В его глазах вспыхнула паника. Беспредельный страх окрасил его мужественные черты. Он дергал за молнии, но чем сильнее он боролся с ними, тем больше они впивались в его кожу.
— Разве ты не причинил достаточно вреда?
Должно быть, он говорил о своей спине.
— Ты пробыл здесь один месяц. У меня есть двенадцать лет, чтобы нанести ущерб.
— Ты ебанутый на всю голову, ты знаешь это?
Я пожал плечами.
— Может быть, — я говорил с ним так, как учитель говорит с учеником или мать с ребенком, тщательно формулируя свои мысли. — Я собираюсь задать тебе вопрос, и то, что произойдет дальше, будет зависеть от твоего ответа. Понятно?
Он усмехнулся — смелый ход для человека, которого били раньше и связали сейчас.
— Я тебе ни хрена не должен.
Я подошел к тумбочке и взял первый предмет, держа его так, чтобы он мог видеть. Зеленое стекло полной пивной бутылки с металлической крышкой было прохладным на ощупь, как будто ее недавно достали из холодильника.
— Наверное, это бы неплохо вошло, — я посмотрел на острые края крышки и
— Ты бы не стал.
О, но я бы сделал.
Я поставил бутылку обратно на подставку, затем взял лежащий рядом огурец.
— Лично я не вижу в этом ничего привлекательного, но я слышал, что это отличный вариант на крайний случай, — я погладил внешнюю сторону и поднял бровь. — У него есть гребни.
— Пошел ты.
Я поднял банку с вазелином, которую держал на коленях, помахал ею в воздухе, затем поставил ее на пол рядом со своими ногами.
— Это один удар. Продолжай говорить, — я хотел убить его. В конце концов, я собирался это сделать. Но сегодня мне пришлось довольствоваться пыткой задницы.
Его тело заметно задрожало. Хорошо.
Я положил огурец на место, затем взял тяжелый черный фонарик, такой, каким пользуются копы.
— На случай, если у тебя появятся светлые идеи, — затем я ухмыльнулся собственной шутке и положил его обратно.
Его дыхание становилось все тяжелее. На его лбу выступили бисеринки пота.
Я полез в карман и достал пару латексных перчаток, осторожно натянув их на руки по очереди.
— Вот здесь мы становимся серьезными, — я наклонился, уперся локтями в колени и остановился в дюйме от его лица. — Где мой сын?
Молчание.
Я схватил огурец, затем зажала ему нос, пока его рот не открылся. Я запихивал его ему в горло, пока он не зашипел и не выпустил кляп.
— Теперь он будет в твоей заднице.
— Он в загородном доме в Нойдарте, — его голос дрожал, слова были быстрыми и бешеными, так не похожими на высокомерного короля, которым он себя считал. — Сразу за маленькой белой церковью с красной крышей. Вокруг дома забор из трех прутьев и металлические ворота в конце гравийной дороги.
Нойдарт был изолированным полуостровом, куда можно было добраться только на лодке. Там не было дорог. Это был маленький и причудливый городок, в котором проживало всего (может быть) сто человек. Мой отец ездил туда смотреть китов.
Я дважды чмокнул Уинстона в щеку — ту, что была на его лице — и улыбнулся.
— Это было не так уж и трудно, правда? — затем я встал, провел рукой по его заднице, раздвинув ее пошире, и засунул огурец в его тугую дырочку.
Он сжался, плюхнулся на кровать и затрепыхался.
— Какого хрена, Ван Дорен?! Я ответил на твой вопрос.
Я оставил огурец на месте, пока шел к двери, снял перчатки и бросил их в корзину для мусора.
— Если бы ты этого не сделал, это была бы бутылка.
ГЛАВА 19
В коридоре перед библиотекой в моем поместье висел семейный портрет в золотой раме. На портрете я стоял между своими родителями. Отец держал одну руку на моем плече, а другой обнимал за талию мою мать. Мы улыбались. Мы были счастливы.