Судья
Шрифт:
Маша вяло, по-коровьи повела золотокудрой головкой.
— Синие огрызки, — сказала она, хихикая.
— Умничка, — Руслан погладил ее по волосам. Рука его переползла на детскую грудь.
— Я привел ее сюда. Сказал, что дам ей конфетку. А она предпочла кокс. Начала плакать, биться в истерике. Загнала дядю Руслана в угол. Все богатеи такие. Гнилье, — он поморщился.
Я поймал в запотевшем зеркале свое отражение: черные круги под запавшими глазами, губы в трещинах. Бледный мертвец на балу безумцев.
— Дядя Руслан, а что ты сделаешь, когда
— Найму лучших юристов. Они все продажны, как Папа Римский.
Тут Маша начала бить по воде ладошкой, истерически хохоча.
Я вышел из ванной. Некая сила потащила меня в кабинет.
На письменном столе лежала пачка листов, придавленная к столешнице золотым пресс-папье в облике рычащего льва. Я сел на стул, убрал льва и взглянул. При этом у меня в голове звучал осуждающий голос, мол, нехорошо читать чужое.
Убористый, тонкий, паутинный почерк с витиеватой „Т“.
„Долгие годы, с самого его рождения, я наблюдал за Павлом.
Милый дурачок, блуждающий во мраке.
Вспоминаю один разговор, который мы имели после одного из выступлений.
Я: Такая жизнь не для тебя. Тебе бы жениться, детей завести.
Павел (вздрагивает): Человеку лучше вовсе не иметь детей.
Я — весь святое изумление.
Павел (продолжает): Дети — всего лишь оружие, которым Бог наказывает родителей. Средство унижения. Мы рожаем детей не для того, чтобы любить их, или чтобы они любили нас — никакой любви между поколениями не существует. Скорее, это стоило бы назвать взаимной ненавистью. Мне кажется, дети каким-то непостижимым образом выявляют пороки и слабости родителей. Так Богу легче все контролировать.
Я (хохоча): Да, у старины Бога диктаторские замашки.
Мы помолчали, воздав должное вину.
Я: Ну, а жена?
Павел (морщась): Да чего ты пристал?
Я (с улыбкой): Уж не скажешь ли ты, что и супружеской любви нет?
Павел (глаза его начали стекленеть): Любовь — вид безумия. Потом болезнь проходит — в этой жизни все проходит. И ты просто принимаешь осознанное решение взрослого человека — буду любить ее“.
Он отпил из бокала.
— Любовь — просто навык. Ты учишься работать, ладить с людьми, понимать другого. И любить жену, которая дурнеет, неизбежно стареет, когда ты еще молод и полон сил.
Я: Ты презираешь институт брака?
Павел: Мне уже все равно. Это еще одна иллюзия. Например, все хотят иметь дом и семью. Это миф — будто дома нам будет хорошо. Совершенно ясно, дом — это место, где тебе хуже всего, где тебя поджидают самые главные опасности, а твоя семья — твои враги.
Я: Слова Христа. Ты веришь в Его проповедь?
Павел: Каждый философ создает философию для себя. Учение Христа эффективно только для человека, у которого такой же цельный характер, как у самого Христа. Мы не такие. Мы слабы. Потому Он и не смог нас спасти.
Я встал, осушил бокал и пожелал другу спокойной ночи.
Павел рассмеялся и послал меня… к дьяволу“.
Дрожащими руками я перелистывал рукопись. Сердце колотилось так, что,
Среди дневниковых записей попадались отрывки труда, озаглавленного как Черное Пророчество. Буквы — черные кляксы. Кровь Руслана, а может, кого-то еще.
„Внимай, Черный Ангел, что Князь Тьмы говорит Тебе: служение Свету требует жертвы.
И, так же Князь Света тысячелетиями забирал жизни, проявляя животную ненасытность, так Ты прибирай души, мсти Ему за жадность Его.
Ибо Я, Его кровавое детище, взбунтовался против воли Его, прежде рода человеческого. Да будет так: сын пойдет с ножом на отца, дочь выдавит глаза матери.
Сын есть тайна отца, ставшая явью. Дочь есть воплощенный порок матери: где низость родителей, там дети впитают само Зло.
И сделай, Черный Ангел, рек мне Король Червей, чтобы невинные стали тайным оружием против Пастыря Овец, ибо не справедливы, но ТОЛЬКО милосердны. И через невинных и просветленных Зло прямой Стезей хлынет в глотку рода людского.
И сделай, Черный Всадник, чтобы не знали Тебя. И чем сильнее стремились к Добру, тем вернее служили Злу…“
Далее снова дневник:
„Павел… слабая нервная система делает его добреньким. Он не подозревает, насколько озлоблен против Бога. Я восхищаюсь им, когда вижу силу, заключенную в нем. И презираю, потому что он слабый, жалкий, сломленный человек. Мое видение, несомненно, есть взгляд божий на человека. Он не рефлексирует, ибо Его власть дана Ему собственной волей. Босс получил власть из вторых рук, потому все сомнения — от Дьявола.
Я сказал Павлу, что знаю его историю: как он предал любимую и женился на богатой сучке без мозгов, как он намеревался придушить собственного сыночка подушкой. Несомненно, глупое и непродуманное решение, да он и сделал бы сие неумело.
Он сам не знает (я думаю) о значении той ночи. Тогда две его сущности — Свет и Тьма — вошли в столкновение. Выплеснулась психическая энергия колоссальной концентрации. Судьбы многих людей изменились в одночасье. Но главное: Павел отделил часть себя от себя. С той секунды некая Тень (Черный Капюшон, чудовище, так пугавшее его в детстве, хотя Павел об этом и не помнит), зажила собственной жизнью — безумной, бессознательной, звериной. Тень витает в пустоте, не привязанная ни к Свету, ни ко Тьме. А значит, сущность Ее — Справедливость. Равновесие. Дух сей ищет, в кого бы воплотиться, и воплотится, когда Павел свершит новое Зло. Тот, в чье тело вселится Тень, станет истинным…“
— Истинным… — прошептал я.: — … Судьей.
Я откинулся на спинку стула. В висках стучала кровь. В голове только белый шум, ни одной мысли.
В ванной слышался плеск воды. Руслан нежно ворковал. Он мог вылезти из ванны, накинуть халат и явиться сюда. Застукать кота, который крадет еду из шкафа. О последствиях лучше и не думать.
Но я не шелохнулся. Даже не собирался заметать следы преступления. Мир вокруг рушился, словно картонные декорации воображаемой реальности, где все хорошо и все тебя любят.