Суфлер
Шрифт:
Александра разочарованно опустила взгляд. Она очень рассчитывала узнать какие-то подробности той давней истории, которые могли бы пролить свет на то, что творилось в настоящем. Ведь Эрдель явно видел некую связь между своими нынешними тревогами и прошлыми событиями. «Он тогда рассказывал, конечно, о Воронове, о первом столкновении с ним на этих “узких дорожках”, какими ходят коллекционеры!»
Татьяна, уже не понукаемая расспросами, неожиданно добавила:
– Да ведь еще одна его старая приятельница тяжело заболела, на днях слегла. Он с ней и с Вороновым почти одновременно познакомился. Может, это его сейчас
– Что за приятельница? – жадно спросила Александра. – На днях – это когда конкретно?
Она и сейчас ожидала неопределенного ответа, но Татьяна спокойно и подробно информировала ее. Оказалось, что Тихонова Елена Вячеславовна (именно так звали давнюю подругу Эрделя) заболела неделю назад.
– Она наотрез отказалась ехать в больницу, лежит дома, хотя еле дышит. Давление скачет, и сердце уже сдает, – делилась гостья с жадно слушавшей художницей. – Родственники не могут ее отправить в больницу насильно, она руками и ногами упирается! Но если потеряет сознание, они немедленно ее увезут. Просто кошмар… Женя был сам не свой, ездил к ней несколько раз и вот – заразился, конечно, и сам слег.
– Заразился? Чем? – переспросила Александра. – Вы же сказали – сердце, одышка, причина неясна… А что об этой женщине врач сказал? Был же у нее хотя бы врач на дому?!
– Врач сказал – грипп неясной этимологии, прописал мощный курс антибиотиков, но снял с себя всякую ответственность, если она не поедет в больницу. Велел ей подписать отказ от госпитализации… – Татьяна с горечью отмахнулась, словно предупреждая ненужные вопросы. – Да что там, они упрямый народ, эти собиратели старинной дряни!
– Тихонова тоже коллекционировала что-то? – Александра тщетно рылась в памяти. Такого имени среди своих даже самых мимолетных знакомых она вспомнить не могла. – Что именно?
– Нет, она сама по себе ничем не увлекалась, Тихонова какой-то технарь, вообще от этого далека. Но квартира у нее битком набита разными разностями, еще от покойных родителей достались. Отец и мать – собирали оба. Женя часто у нее бывал, Воронов порой заглядывал… Меня вот только туда не приглашали!
Последние слова Татьяна произнесла с насмешкой в голосе, за которой, однако, хорошо различалась обида. Александра поняла, что равнодушие гостьи к интересам супруга было не только показным, но и напускным. И этому немедленно нашлось еще одно красноречивое подтверждение. Татьяна заявила:
– Тихоновой недавно шестьдесят лет исполнилось! В ее годы пора бы стать уже умнее… Поберечь здоровье… Но она все играет в семнадцатилетнюю девочку, с которой эти два оболтуса когда-то познакомились!
Повисла пауза. Татьяна, казалось, осознала, что сказала лишнее, обнаружив свою ревность. Ей было неловко. Художница поняла это, увидев тень, мелькнувшую в глазах собеседницы.
– А Воронов тоже ее навещал? – спросила она, торопясь разрядить обстановку.
– Вы имеете в виду, не там ли и он заразился? – Татьяна делано пожала плечами. – Ну, этого я не знаю. Я о его смерти услышала-то только сегодня утром. Не поверила сперва! Ведь он был здоров как бык. Хотя пил, курил, позволял себе разные излишества, никогда ничем не хворал… И вдруг, как скошенный сноп, свалился!
И снова Александра подавила в себе порыв рассказать гостье о том, что ей довелось стать свидетельницей
– Я была у мужа утром и не сказала ему о Воронове. Таких новостей не сообщают больным…
– И вы совершенно правы! – горячо подхватила Александра. – Не надо его беспокоить! А Тихонова как?
– Не знаю. – Гостья скривила рот, показывая, как безразлична ей старинная приятельница мужа.
Александра, уже знавшая цену этому напускному равнодушию, политично улыбнулась:
– Ну да, она ведь и моложе их, притом, женщины лучше сопротивляются любой инфекции… А не могли бы вы дать мне ее телефон?
– Зачем?! – изумилась Татьяна.
Александра, недолго думая, изложила наскоро сооруженную ложь о том, что она просит у всех координаты любых собирателей редкостей, просто в силу своей профессии.
– Никто не знает, где найдет, где потеряет! – сказала художница, и ей тут же почудилось, что эту фразу она недавно от кого-то слышала. – Коллекция-то ведь останется… Наследники, бывает, нуждаются в деньгах…
Ее напускной цинизм, целиком скопированный у Эрики, оказался убедительным. Она немедленно получила телефон и даже точный адрес, по которому проживала Тихонова. Александра с сильно забившимся вдруг сердцем убедилась, что та жила совсем недалеко от станции метро «Смоленская». Отчего-то художница с самого начала думала, что троица познакомилась именно в том районе. Что-то понемногу начинало связываться в ее сознании, оформляясь в еще нечеткую, зыбкую картину, уже входившую в определенные рамки. «Неделю назад Эрдель впал в депрессию, заговорил о неотвратимости судьбы. Рассказал мне историю о знакомстве с Вороновым. И вдруг загадочно замолчал, будто испугавшись чего-то, недоговорил. Неделю назад заболела Тихонова!»
– В какой все-таки больнице лежит Евгений Игоревич? – спросила она. – Хотел он того или не хотел, а я все же туда схожу. Хотя бы врача расспрошу… Мы так давно друг друга знаем…
Татьяна и на этот раз, вопреки ожиданиям, покорилась ее просьбе, словно позабыв о запрете мужа, который так решительно озвучила вчера вечером по телефону. Вообще женщина выглядела растерянной, ее заметно мучила тайная тревога, которую она не решалась высказать. Внезапно отряхнув пальто – чистое, грязь лишь мерещилась ей повсюду в захламленной мастерской, – она заявила:
– Что ж, мне пора ехать. Договорилась с подругой, сняла у нее квартиру на две недели. А они на все праздники уезжают на дачу.
– На праздники? – непонимающе взглянула на нее Александра и спохватилась: – Ах да, ведь Новый год через неделю!
Женщина совсем забыла о том, что близится единственный день в году, который она старалась проводить с родителями. Удавалось это не всегда, но на этот раз, она твердо обещала им, что никуда не уедет из Москвы. «А что теперь? – Александра с содроганием представила реакцию матери в ответ на возможную отмену совместного новогоднего застолья. – Если все обернется настолько скверно, что мне придется уехать? Знать бы только, чего и кого бояться?»