Сухэ-Батор

Колесников Михаил Сергеевич

В этой юрте 2 февраля 1893 года родился третий сын Дамдина — Сухэ.

В Маймачене трудно было найти работу. Когда Сухэ исполнилось пять лет, его отец со всей семьей перебрался в Ургу и поставил свою юрту неподалеку от русского консульства. Но и здесь жилось не лучше. Заработок был случайным. Иногда Дамдин приносил десять мунгу, на которые можно было купить три бараньи головы, но чаще он возвращался после дневных поисков с пустыми руками. Ханда шила подошвы для гутул, халаты, шапки, прислуживала в юртах богатеев, но и ей редко удавалось заработать в день пять-десять мунгу или хадак — ленту из серого шелка, которая ходила вместо денег. Семья голодала. А тут еще родилась дочь. Назвали ее Долгор. С горя Дамдин запил. Он пропивал даже те небольшие деньги, которые удавалось

заработать, приходил домой во хмелю, усаживался на кошму, хватался за голову и сетовал на тяжелую судьбу. Отец был кроткого нрава, но когда напивался, начинал бормотать такое, что у Ханды от испуга волосы шевелились на голове: он проклинал богов, грозился чиновникам и жирным нойонам, называя их жадными собаками.

— Если бы нашелся такой топор, чтобы срубил им всем головы! — выкрикивал он.

Теперь в семье появился четвертый ребенок. Ханда еще не оправилась от родов и не могла шить подошвы для гутул. Дамдину казалось, что день гибели семьи близок. Но мир не без добрых людей. Неподалеку стояла юрта арата Дава. Он был так же беден, как и Дамдин. Соседи жили дружно. Иногда жена Дава помогала Ханде шить, приносила немного ячменной муки, плиточку чая, круг мороженого молока. Все-таки Дава и его жене жилось легче — у них не было детей. А когда родилась Долгор, все заботы о большой семье Дамдина сами собой легли на жену Дава.

Однажды Дава и его жена зашли в юрту Дамдияа. Оба были в лучших своих халатах. Дава поставил на столик бурдюк кумыса.

Когда хозяева и гости захмелели, Дава сказал:

— Вот ты, Дамдин-гуай, жалуешься на богов. А боги не обошли тебя счастьем: они дали тебе помощников, — и он указал на детей, которые голодными глазами следили за тем, как исчезает со стола баранина.

Дамдин горько рассмеялся:

— Хотел бы я, чтобы боги наградили вас таким счастьем. У каждого живот, как бездонная бочка, — чем набивать эти ненасытные бурдюки каждый день? Вот еще один лишний рот прибавился. У других мрут, а этих ни холод, ни голод не берет!

— Не гневи бурханов, — кротко сказал Дава. — Мы живем, как одна большая семья. Да таким беднякам, как мы, и нельзя по-другому. Мы должны делиться всем. А моя старая любит твоих детишек, словно родных. Особенно она привязалась к крошке Долгор.

Дамдин не мог взять в толк, к чему клонит сосед. Наконец жена Дава не выдержала и сказала:

— Отдайте нам Долгор. Она будет нашей дочерью.

Дамдин не нашелся, что ответить. Слова соседки повергли его в изумление. Ханда бессознательно схватила Долгор и прижала ее к груди. Как ни горько им жилось, она не допускала мысли, что ее родное дитя будет жить в чужой семье.

— Долгор я не отдам!.. — прошептала она со страхом, словно Дава и его жена собирались насильно отнять девочку.

— Мы с тобой, как сестры, — взволнованно проговорила жена Дава. — Мы никогда не будем разлучаться. Пусть Долгор остается твоей дочерью, но вам не прокормить такую ораву. Мы хотели облегчить ваши заботы. Пусть Долгор живет у нас.

Слезы потекли по щекам Ханды. Она понимала, что подруга и ее муж хотят им только добра. Много дней после этого Дамдин и Ханда спорили, отдавать или не отдавать Долгор в семью Дава. Но когда Ханда тяжело занемогла, а у детей три дня не было крошки во рту, Дамдин сдался. Пришла соседка и забрала Долгор. Так и осталась девочка в семье арата Дава. Сухэ вместе с братьями Дэндыбом и Ринчином собирал сухой помет — аргал, колол дрова, таскал воду, пас чужих овец, иногда брал мешок и собирал щепки во дворе, где строился новый дом. Желудок Сухэ всегда был пуст. Худой как скелет, в халате из овчинных обрезков, слонялся он по улицам в поисках пищи и работы. Вид жирных лам и купцов вызывал у него отвращение. Он с ненавистью посматривал на нарядные юрты князей и дворцы, в которых жили маньчжурские сановники.

Вот уже двести с лишним лет Внешняя Монголия стонала под игом маньчжурской династии. Чужеземные купцы опутали «страну войлочных юрт» неоплатными долгами. Если арат брал у иностранной фирмы в долг кирпич чая стоимостью меньше лана, то весной будущего года он обязан был отдать за

него двух годовалых баранов. Если долг не удалось уплатить, то на следующую весну за этот же кирпич зеленого чая арат должен был отдать двух баранов-двухлеток, на весну третьего года — двух трехлеток. За коня можно было выменять шесть аршин материи, за тюк овечьей шерсти — пачку сахара. Можно было получить товары и под огромные проценты. Ростовщики без зазрения совести обманывали доверчивых монголов, выменивая скот за безделушки, произвольно устанавливали цены на товары. Купец, посмеиваясь, говорил, что отпускать монголам товар в кредит — это значит иметь золотой ящик с неиссякаемым запасом золота. Кочевое скотоводство постепенно разорялось, количество скота сокращалось с каждым годом. Только одна фирма «Да Шэн-ху» в виде процентов за отпущенные в кредит товары ежегодно перегоняла из Халхи в Китай шестьсот тысяч овец и семьдесят тысяч лошадей. О богатстве этой фирмы говорили, что она может устлать дорогу от Урги до Пекина серебряными слитками. На шее кочевника также сидели ханы, князья, ламы. Им принадлежали лучшие пастбища, за их долги иностранным фирмам опять же расплачивался арат. В стране насчитывалось почти восемьсот монастырей и не было ни одной светской школы.

Босоногий мальчуган Сухэ еще не мог понять, почему маньчжурские солдаты и чиновники чувствуют себя в Монголии хозяевами, почему бедный должен работать на богатого, почему за долги князей обязаны расплачиваться араты. Но на каждом шагу он сталкивался с несправедливостью, с обманом, угнетением и еще в детстве научился жестоко ненавидеть и маньчжурских купцов, и самодовольных князей, и богатых хозяйчиков. Иногда Сухэ озадачивал отца совсем не детским вопросом:

— Аба, ты рассказывал, что монголы были сильными. Так почему они не прогонят цинов?

Дамдин хмурился и не отвечал. Он с боязливым удивлением посматривал на сына и только покачивал головой. Не иначе, как на базаре Сухэ успел наслушаться опасных речей. Все подмечает, ко всему прислушивается. Любопытен не в меру. Мудреных слов где-то набрался. Пристает с расспросами ко всем, кто подвернется: и к караванщикам, и к беглым ламам, к бродячим сказочникам, водится с русскими ребятишками из консульства, и его всюду принимают, как своего. Один из чиновников консульства, как-то повстречав Дамдина на улице, сказал:

— Смышленый у тебя сын: много русских слов знает. А у наших ребятишек за вожака. Все уши прожужжали: Сухэ, Сухэ, все Сухэ… Учить грамоте его нужно.

Случалось, Дамдин посылал сына за мелкими покупками в китайскую лавочку — верил в его сообразительность. Сухэ самостоятельно научился считать на счетах, знал несколько букв. Задиристого, острого на язык Сухэ не легко было обсчитать даже многоопытному китайскому купчине в шелковом халате. Уличенный в мошенничестве, купец только плутовато щурил масляные глазки, улыбался сквозь опущенные книзу усы: ему нравился этот сорванец с подбитым глазом, с царапинами на лице — он не похож был на смиренных, запуганных и потому молчаливых степняков, с которыми купцу приходилось иметь дело. Мальчишка умел постоять за себя.

Сухэ всегда пребывал в готовности ввязаться в драку. Ему всегда до всего было дело. Он не терпел ни малейшей лжи, несправедливости, нечестности. Обижали малолетнего — Сухэ выныривал неизвестно откуда и, как ястреб, налетал на обидчика. Избивали в ямьше арата, не уплатившего долги, — Сухэ сжимал кулаки и скрипел зубами от бессильной злости.

В ямынь — широкий двор, огороженный частоколом, — разрешалось заходить любому, но все старались обходить его стороной. Здесь губернатор-амбань вместе со своими чиновниками чинил суд и расправу. Присутственное место находилось напротив высокого красивого храма, крытого железом. В храме стояла огромная бронзовая статуя бога Майдари, окутанная желтым атласом. Сюда стекались паломники. Милосердный бурхан, восседающий на позолоченном престоле из лежащих львов, кротко и всепрощающе улыбался верующим. Синим дымом курились бумажные палочки, ухал барабан, торжественно звучали голоса монахов, распевающих молитвы. А со стороны ямыня доносились вопли и стоны истязуемых.