Сухэ-Батор
Шрифт:
«Да, готов!»
В воротах ямыня показались всадники — китайские солдаты.
— Разойдись! Разойдись!..
Но толпа не убывала, а, наоборот, увеличивалась.
— Аюши! Герой Аюши…
На двуколке, закованный цепями, сидел плотный скуластый человек в синем халате. Его красивая мощная голова была гордо поднята. Волосы с еле заметной сединой растрепались. Глаза смотрели смёло и спокойно. В ответ на восторженные выкрики он едва приметно улыбался, поворачивал голову то вправо, то влево, словно отыскивая кого-то в толпе. Вот его острый взгляд встретился со взглядом Сухэ,
А люди все напирали и напирали: каждому хотелось взглянуть на Аюши. Солдаты пустили в ход плети. Сухэ рванулся к двуколке, чтобы дотронуться рукой до цепей героя, но острая боль обожгла скулу.
— Разойдись!
Сухэ затолкали, и вскоре поток вынес его за ворота ямыня. От удара плети щека вспухла. Сухэ постоял некоторое время у ворот, а потом погрозил кулаком стражникам.
В то время Сухэ было тринадцать лет. Он и позже много думал об Аюши. Араты аймака Дзасакту-хана не сложили оружия.
— А в наших краях есть Тогтохо! — как-то сказал отец.
Сухэ навострил уши. Тогтохо — кто такой?
И отец, посмеиваясь, рассказал, что на его родине в Цэцэн-ханском аймаке объявился некий Тогтохо, который сколотил из аратов несколько боевых отрядов. Эти отряды нападали на конторы и лавки, забирали товары, казнили ростовщиков и маньчжурских чиновников, выгоняли вон с монгольской земли китайских помещиков. В конце концов маньчжуры вынуждены были бросить против повстанцев крупный карательный отряд…
— Я хочу учиться, — часто говорил Сухэ отцу.
— Грамотный человек — сильный человек, — уклончиво отвечал Дамдин.
Он и сам понимал, что сыну нужно учиться. Но разве «черная кость» может сравняться с нойонами, дети которых учатся? Бедные должны работать, чтобы не околеть с голоду. Они как несчастные сказочные бириты, живущие под землей в железном городе: их всегда терзает голод. В последнее время Дамдин совсем потерял работу. Щеки у него ввалились, добрые глаза потускнели. Он был, как старый высохший стебель саксаула. А Ханда опять родила дочь и не могла работать. Дэндыб и Ринчин все время были на побегушках у богатеев, но их заработка не хватало даже на плохую баранью голову ценой в три мунгу. Даже добрый сосед Дава ничем больше не мог помочь: он сам еле-еле сводил концы с концами.
Сухэ был любимым сыном. Ему только что исполнилось четырнадцать лет.
— Учиться — хорошее дело, — сказал Дамдин, — но за ученье нужно платить. А дела наши плохи. Если мы перезимуем и на этот раз, то, значит, даже бурханы отказываются принять нас в свою страну, где все бездельничают, как нойоны и ламы. Разговаривал я с почтенным Джамьяндоноем, и он после долгих уговоров согласился нанять тебя в батраки. Будешь уртонщиком на перегоне Богдо-Хурэ — Борхолдой.
Так Сухэ стал уртонщиком.
— Эй ты, собачья блоха, я взял тебя из милости, — сказал богатей Сухэ, — смотри же, работай на совесть. У меня разговор короткий: чуть что — вышвырну вон. Много таких бездельников шляется вокруг. Нищих развелось больше, чем полевых мышей.
Ямщицкая служба была первым по-настоящему суровым испытанием в жизни Сухэ. Он старался
— Дерзкий, дерзкий! — орал Джамьяндоной и с кулаками набрасывался на Сухэ.
Юноше стоило больших усилий, чтобы сохранять самообладание. И под его спокойным взглядом Джамьяндоной отступал. Все-таки Сухэ был лучшим уртонщиком на всем перегоне. Иногда Сухэ казалось, что его долготерпению приходит конец. Избитый, окровавленный, он уходил в сопки и думал, что лучше смерть, бродяжничество, чем такая жизнь. Он давно сбежал бы куда глаза глядят, если бы, не вечно голодная семья. Зарабатывал он ничтожные гроши и все их передавал отцу. Большой радостью для него было известие, что Дамдину наконец-то повезло: он устроился надсмотрщиком в тюрьму. И хотя один вид тюрьмы вызывал в юноше чувство отвращения, он ликовал оттого, что отцу все же удалось получить постоянную работу.
Скорый на решения Дамдин, счастливый без меры, объявил сыну:
— Учиться будешь! Я уже разговаривал с почтенным зайсаном Жамьяном, который обучает по доброй воле детей бедняков. Он согласился принять тебя как ученика — шаби. Уходи от Джамьяндоноя.
От волнения у Сухэ пересохло в горле. Прошел уже год, как он работал ямщиком, и беспросветной жизни, казалось, не будет конца. И вот достопочтенный Жамьян согласен взять его в ученики!.. От такого известия можно было потерять голову. Самое заветное сбывалось.
Дамдин вручил сыну хадак — плат счастья, и с этим хадаком Сухэ отправился в юрту учителя. Юрта находилась неподалеку — во дворе одного из соседей. Жамьян встретил Сухэ ласково, принял хадак, с улыбкой выслушал витиеватое приветствие, просто положил узкую ладонь на плечо юноши и сказал:
— Присаживайся. Юрта маленькая, но для всех бедняков, желающих учиться, места хватит.
Он взял грифельную доску, грифель и неторопливо вывел первую букву. А вскоре Сухэ уже и сам выводил на доске строки, которые тянулись сверху вниз и напоминали стебель какого-то колючего растения.
Сухэ учился. Утренние часы, когда он сидел на уроках, были самыми светлыми, самыми радостными. А днем опять приходилось помогать родителям: таскать воду, собирать аргал, нянчить сестренку, быть на побегушках у зажиточных соседей. Уроки учить было некогда. И только вечером при неверном свете каганца можно было развернуть букварь. Уставший от дневных забот Сухэ тщетно старался стряхнуть сонную одурь. Мерцал ночник, глаза слипались, в ушах стоял неумолчный звон. Но желание учиться было сильнее усталости. И Сухэ сидел за книжкой до тех пор, пока не поднималась с постели мать и не гасила ночник.