Сулла
Шрифт:
– Аппиева дорога… Рим… Эсквилинские ворота…
Впервые это было произнесено вслух.
– Что это значит? – чуть не в ужасе прошептал Сулла, хватая Буфтомия за руку.
Гадатель молчал.
– Говори же, – теребил его полководец.
Буфтомий словно бы превратился в столб. Едва шевелил губами. И Сулла с трудом различил такие слова:
– Рим… Рим… Эсквилинские ворота… ворота…
Осторожно отпустил руку гадателя, в глазах которого горел неземной свет: это был свет луны, свет самой большой звезды. О боги, какой это был свет – совершенно неописуемый!..
– Буфтомий, –
Но гадатель вперил свой взор в далекую точку. Он не видел никого, не слышал ничего.
«Что он говорит? – подумал Сулла. – Откуда ему все это известно? И что в нем за сила такая? Не замешаны ли здесь какие-либо соглядатаи?» И тут же признался себе, что про Рим никто и не заикался. Но откуда же взялся этот Рим у гадателя?
Вдруг Буфтомий встрепенулся. Словно бы пришел в себя от непонятного оцепенения. Протер глаза, как после сна, и улыбнулся. На его не по годам морщинистом лице обозначилась широкая, добродушная улыбка.
– Что? – спросил он.
– Ничего, – сказал Сулла, озадаченный слышанным. «Этот гадатель, несомненно, великий человек. Надо его приблизить к себе всеми силами», – решил Сулла. И добавил вслух: – Может, не следует тебе напрягаться, Буфтомий?
– Отчего же, – сказал гадатель, – все прошло, словно летний дождь.
– И ты можешь мне ответствовать?
– Да. Послезавтра.
– Что – послезавтра? – смущенно спросил Сулла.
– Послезавтра – в поход, – сказал гадатель, как о деле совершенно решенном и не подлежащем более обсуждению.
– Это окончательно, Буфтомий?
– Почти. Но завтра вечером я снова все проверю.
Сулла поблагодарил его и вспомнил, что за столиком ждет их прелестная Филенида.
– Значит – послезавтра? – переспросил Сулла.
– Выходит, так.
Сулла задумался. Прикинул в уме кое-что и пришел к выводу, что это и есть тот самый срок, который назначил сам. Но никому об этом не говорил, он и сам раньше не думал об этом!.. Почти то же о Риме. Никто не произносил этого названия в связи с походом. Откуда взял его Буфтомий? Неужели и это наитие? Великое наитие, присущее восточным прорицателям? А что же еще, если не наитие?..
Эпикед расставил ужин на столике. Чин чином. Как в римской вилле. Кто скажет, что все это в лагере.
Сулла начал с вина. Он ласково справился у Филениды, что предпочитает она; чистое вино, вино с водою холодной или вино с водою теплой?
Филенида одарила Суллу одной из тех обворожительных улыбок, которыми владела в совершенстве. Эта улыбка могла бросить к ее ногам даже гиппопотама.
– Разумеется, чистое, – проговорила она. Голос ее звучал звонко и уверенно. – Кто же портит вино водою?
– То есть? – Сулла вопросительно уставился на нее.
– У меня свое правило; не портить вино смесью. Этот ужасный греческий обычай, я уверена, скоро переведется у нас.
– Ого! – обрадовался Сулла. – У Филениды уже есть свое правило?
– И не одно, – поправила его девица.
– Прекрасно! – воскликнул Сулла.
Буфтомий был очень, очень доволен. Он выпил свою чашу и приступил к ветчине, предварительно выжав на нее пару лимонов. Набив рот, он похвалил хлеб, который,
Филенида глотками попивала вино и вовсе не стеснялась своих полуобнаженных ног, от которых Сулла не мог оторвать глаз.
– Да здравствует Филенида! – воскликнул он, осушая чашу.
И не выдержал: порывисто поднялся с места, подошел к ней. Взял за талию и приподнял; она была точно цесарка – нежная, гладкая, легкая. Увел ее подальше в угол, где недавно беседовал с гадателем.
– Я хочу кое-что сказать по секрету, – невнятно пробормотал Сулла.
– При нем? – удивилась девица, незаметно кивнув в сторону Буфтомия.
– А что?
Они оглянулись: гадатель был занят ужином. Он, казалось, никого и ничего не замечал.
Сулла прильнул к ее устам и очень скоро убедился в том, что они отвечают, причем с великим умением. Это его приободрило. Недавно провозглашенное им правило, согласно которому «палатки – священнее храмов», было уже забыто им.
– Что ты еще умеешь? – прошептал он ей на ухо.
5
Ровно в час утра заиграли трубы. Лагерь всполошился. Строились перед палатками манипулы, центурии. Раздавалась команда во всех концах лагеря. Младшие начальники повторяли приказы старших.
Войску надлежало: разбирать палатки, складывать солдатский скарб, крепить его к походным рогатинам, тщательно проверить оружие. Обозные телеги грузились под наблюдением помощников квестора, выкатывались вперед покрытые льняными грубыми чехлами баллисты и катапульты.
Очень скоро весь лагерь можно было обозреть из конца в конец. Сулла вышел на маленькую, чисто убранную преторию и обратился к войску с речью. А перед этим манипулы и центурии продвинулись – насколько это было возможно – поближе к форуму.
Вот его речь, записанная семейографом:
«Доблестные римские солдаты! Мы находились в этом лагере для того, чтобы, собравшись с силами, отправиться за море, в Малую Азию и привести в чувство императора Понтийской империи Митридата VI Евпатора. Так его именуют полным именем. Я это говорю к тому, чтобы вы знали, кого следует пленить и привезти в Рим в Мамертинскую темницу. Только таким может быть разговор с Митридатом. Обо всем этом – я имею в виду наш поход за море – было условлено с сенатом. Но, как это выяснилось совсем недавно, нам уготовили совсем иную участь, а именно: нас захотели лишить нашей законной славы и законной добычи на полях сражений в Малой Азии. По хитроумному замыслу Мария, туда должны были быть посланы другие войска, а нас с вами – тех из нас, кто не был бы жестоко покаран, – решили обратить в прислужников больших и мелких тиранов. Так задумал их главный тиран Марий. Но мы-то с вами хорошо знаем, что народ наш, никогда не знавший тирании, никогда не приемлет ни одного тирана, под какой бы личиной он ни выступал. Не далее как позавчера нам было сделано наглое предложение. Его нам привезли те два военных трибуна, которых вы справедливо побили камнями, как они и заслужили. Мне кажется, что ответ они получили достойный. И этот ответ несомненно услышан в Риме.