Сулла
Шрифт:
Фимбрию лет сорок пять. Он знатного патрицианского рода. Благородство – вот его первейшее и главнейшее качество. Его белое лицо скорее подошло бы к профессии ученого или поэта, а не полководца. Доверчивость, честность – вот его второе качество.
Он ответил Сулле так:
– Дорогой Сулла, я действую в полном соответствии с инструкциями, данными мне сенатом. Мне приказано вместе с тобою разгромить Митридата. Но ты уже заключил мир, и, с моей точки зрения, не самый худший для Рима. Теперь же мне приказано, договорившись с тобой, принять под свое начало твое войско. А тебя ждет в Риме триумф.
Сулла откровенно возрадовался. То есть – как ребенок возликовал. Он еще раз обнял Фимбрия и сказал, что лучших вестей ему не надо, что нынче же поговорит со своими военачальниками и что через неделю приведет войско под начало Фимбрия, как того пожелал сенат. Это окончательно, и поэтому быть всему так, а не иначе.
Фимбрий с радостью согласился. Он принял подарки от Суллы. В свою очередь сделал подарки Сулле. И обнял Суллу. И услышал следующие слова:
– Благодарю вас, о боги, что все пришло к благополучному концу!
– Я нынче усну спокойно, – признался Фимбрий, краснея как бы от стыда. – Нехорошо, когда римляне подымают меч на римлян.
– Еще бы! – возбужденно отвечал Сулла. – Дайте мне чашу! Раздайте чаши всем! Вон мое вино. Его разольют мои маркитанты. И мы впервые выпьем его.
Люди Суллы мигом всех обнесли чашами фалерна. После вина предложили прекрасную дичь, которая водится здесь в это время года.
Встреча закончилась ко всеобщему удовольствию, и Сулла со своими помощниками удалился к себе в лагерь.
Через два дня Фимбрий получил письмо от Суллы. Оно было столь же кратким, сколь и выразительным. В нем говорилось: «О великий Фимбрий! Я обдумал с моими помощниками твое предложение относительно передачи моего войска под твое начало. Мы сочли, что это не очень удобно для нас. Поэтому мы предлагаем тебе более удачное решение этого вопроса, а именно: ты передаешь нам свое войско, а сам на лучшем, быстроходнейшем корабле, щедро обшитом медью, уплываешь к италийским берегам и первым сообщишь о победе над Митридатом. Не сомневаюсь, что сенат вознаградит тебя за эту весть. С у л л а».
Прочитав пергамент, Фимбрий приказал трубить тревогу. Это было тотчас же исполнено. Однако все его войско веселилось с воинством Суллы, и никто не обратил внимания на сигналы. Вскоре прискакал гонец из Рима (его корабль встречали в Элее). Он подал свиток папируса. Не читая его, Фимбрий бросился на меч.
Таков был конец полководца Фимбрия, который попался в западню, ловко поставленную Суллой. «Не он первый, не он последний», – сказали люди мудрые, во всех тонкостях сведущие в делах военных и делах политических. Сам же Сулла в своих «Воспоминаниях» напишет, что это была блестящая операция, когда враждебное войско было взято в плен без единой капли крови, без посвиста стрел и дротиков. Игра в кости и хитрое слово привели к Сулле десятки покорных, готовых вместе с ним плыть через море когорт…
Корабли, все новые корабли идут в Брундизий.
Синее море… Зеленое небо…
2
Сулла ждал сообщений с берега. Легко сойти на него, но значительно труднее снова взойти на корабли. Приходилось думать, думать, думать…
На специальной быстроходной
Децим и его солдаты переоделись в обыкновенную крестьянскую одежду, чтобы не выделяться. Так и вступили в город. Не очень опрятные, с мешочками. Шею, лицо, ноги они посыпали пылью. Желтой пылью Юга.
Фронтан приплыл на Суллову пентеру за инструкцией. Поскольку предполагалась высадка в Брундизий, а она почему-то задерживалась.
– Я жду, что принесут мои соглядатаи, – пояснил Сулла.
Это было разумно. И Фронтан немедленно одобрил предосторожность. С его точки зрения, два обстоятельства в той или иной мере могли смешать все дальнейшие планы. Хотя Фронтан не был осведомлен о них досконально, но тем не менее догадывался кое о чем. Первое: армия, сойдя на берег, могла разбрестись по домам. Как быть с этим? Правда, в Диррахиуме войско принесло присягу в том, что оно без приказа не оставит Суллу, пойдет с ним до конца. Но одно дело – присяга в Иллирии, другое – родная земля, дом, семья, друзья, естественное желание отдохнуть. Другая сложность заключается в том, что по закону любое римское войско, вступившее на землю Италийскую, должно быть немедленно распущено, а полководцу надлежит прибыть с отчетом в сенат…
– Чей это закон? – с усмешкой спросил Сулла.
– Наш, – ответил Фронтан.
– Твой, что ли?
– Нет. – Фронтан даже засмущался. – Исконно римский.
Сулла запротестовал. Он попытался объяснить, что отныне закон закону – рознь. Если закон помогает марианцам – плохой закон, его следует игнорировать, делать вид, что такого не бывало никогда. Но ежели он на руку Сулле, Фронтану, Долабелле, значит, закон хорош, его следует выполнять, причем скрупулезно. Вот так!
Фронтан вначале подивился такому толкованию. В простоте душевной полагал, что закон есть закон, особенно если он римский, старинный, традиционный и так далее. Он эту мысль и высказал Сулле в несколько смягченной форме.
– Дурак, – сказал Сулла в сердцах, – тебе говорят одно, а ты твердишь другое. Скажи мне: ты ратуешь за то, чтобы распустить войско?
– Я? – растерялся Фронтан. Свежий шрам на его шее свидетельствовал о его воинской доблести, но вот об уме его, пожалуй, много похвального не выскажешь. Есть в этом начальнике что-то детски наивное…
– Да, ты!
– Разумеется, нет.
– Молодец! – Сулла хлопнул его по плечу. – Без войска ни ты, ни я, ни все мы, вместе взятые, ничего не стоим. Нас свяжут по рукам и ногам и поволокут на римский форум. И из нас сделают то, чего мы достойны из-за нашего недомыслия. Или сгноят в Мамертинской тюрьме. Или… О Тарпейской скале ты подумал?
– Нет, – чистосердечно признался Фронтан. – Я больше подумывал о наградах, которые преподнесет нам сенат.
– А это не хочешь? – и Сулла грубым жестом положил пятерню себе на низ живота.
– Нет! – и Фронтан рассмеялся.
– Смейся! Смейся! – сказал Сулла. – Только учти: чтобы смеяться так, как ты смеешься сейчас, надо иметь войско. Беречь его, холить его надо! А иначе наплачешься. Изойдешь горючими слезами. Понял?
– Понял!
– Сюда дошло? – спросил Сулла, указывая кулаком на голову (выражение и жест остийских моряков).