Сумерки памяти
Шрифт:
— Тебе не кажется, что мне пора увидеть ту мою жизнь, в которой были лагеря и колючая проволока? Ты ведь знаешь, как мне необходимы эти воспоминания, чтобы окончательно освободиться от всех полуреальных страхов и опасений, но, тем не менее, заставляешь меня вспоминать те жизни, из которых я или ничего не принесла в наше время или принесла, но очень мало. Почему?
— Я хотел, чтобы ты, прежде чем смотреть в недалекое прошлое, получше узнала саму себя. Иначе ты могла бы неправильно истолковать некоторые поступки, совершенные тобой в том времени.
— Но теперь, по-твоему, я
— Ты шутишь серьезными вещами, — сказал он мрачно, — но если уж ты действительно решила начать разбираться в самой сути и твоего характера, и твоей судьбы, то будь добра, вспомни еще ту жизнь, в которой ты жила в Голландии. Она короткая и тебе не придется тратить на нее много времени.
— Хорошо, — согласилась я, и откинувшись на жесткую спинку скамейки, стала вспоминать.
Перед моими глазами промелькнул каток, по которому в привязанных наспех коньках с закрученными спиралью носами, я катаюсь с друзьями. Я еще ребенок, но по моей одежде уже можно догадаться, к какому сословию принадлежит моя семья. Не очень зажиточные горожане средних веков — так бы я охарактеризовала той слой, в который я перевоплотилась на этот раз.
Узоры, оставляемые на льду полозьями коньков, закручиваются, и я уже вижу себя молодой замужней женщиной. Я возвращаюсь домой с рыночной площади и улыбаюсь. Я очень довольна своей жизнью, потому что она складывается так, как надо, то есть так, как принято в том времени, к которому относятся эти воспоминания. У меня крепкая семья, мой муж работает переписчиком книг и разных бумаг, мы живем не хуже, чем все наши знакомые, и потому вполне довольны своим достатком. У нас двое детей — старшему мальчику лет шесть, а девочке пять — кроме того, я еще беременна третьим ребенком и очень скоро должна родить. Я люблю своего мужа, а он, как я считаю, любит меня, и мы оба счастливы.
Я прихожу домой, и что-то сказав служанке, прохожу в комнату к супругу. Глядя отсюда я пытаюсь получше рассмотреть его лицо и узнать, кем стал этот человек в моей теперешней жизни, но мне это никак не удается и тогда я перевожу взгляд на детей, которые только что вбежали в комнату. Я вглядываюсь в черты лица мальчика и, вне всякого сомнения, узнаю в нем собственного сына, я глажу по голове дочку и понимаю, что вижу ее в первый раз.
Вечером мой муж уходит по делам к привередливому заказчику, который хочет, чтобы письма переписывали прямо у него дома, — так он говорит мне уже несколько месяцев, и почти каждый вечер уходит к нему работать допоздна. Я этому верю, потому что за семь лет он ни разу не дал мне повода усомниться в своей честности.
Я сажусь у окна, дети играют во что-то рядом, а я шью пеленки своему будущему ребенку — все идет тихо и спокойно. Неожиданно кто-то стучится в дверь. Служанку я уже давно отпустила домой, и поэтому мне приходится встать самой и направиться вниз, чтобы отворить позднему гостю. Отодвинув засов, я вижу на пороге свою соседку, которая озабоченно начинает мне шептать, что мой муж, оказывается,
Я вижу себя на пороге незнакомого дома. Я хочу постучаться в дверь, но за ней раздаются голоса, и я отхожу в темноту. Дверь распахивается, и я вижу как мой муж, прощаясь с незнакомой мне женщиной, уходит из этого дома и идет по направлению к трактиру. Подождав немного, я захожу внутрь и поднимаюсь по лестнице. Оказавшись в довольно бедной комнате, я вижу сидящую на кровати рыжеволосую женщину, которая горько плачет. Я смотрю на нее и молчу, а она поднимает на меня глаза и, видя, кто к ней пришел, всхлипывает и говорит:
— Я его люблю, он обещал, что мы будем вместе, что мы уедем… А теперь он передумал. Он нашел какую-то другую, она моложе, чем я. Он меня больше не любит. И ты, ты тоже напрасно доверяешь ему, он говорил, что никогда не любил тебя, что вас связывают только дети. Если бы они были не его, он бы не задумываясь оставил тебя…
Я не дослушиваю и, хлопнув входной дверью, выбегаю на улицу. У меня начинаются схватки, и я тороплюсь домой. Все теперь видится мне в каком-то тумане. В ушах звучат голоса. Я уже ничего не понимаю и ничего не хочу слышать.
Дома меня ждет соседка, которая, увидев меня, понимает в чем дело и помогает мне лечь в постель. Дальше все перед моими глазами прокручивается, как в ускоренном кино. Я вижу, как я не могу разродиться, как ко мне зовут повивальную бабку, которая только разводит руками и что-то говорит. Вижу побледневшее лицо моего мужа, которому борющаяся за справедливость соседка высказывает свое мнение по поводу произошедшего. А потом я вижу, как все-таки родив мертвого мальчика, я медленно умираю. Так кончается эта короткая жизнь.
— Вот и все, — сказала я и передернулась. — Ты знаешь, из всех моих видений это, пожалуй, было самым неприятным. Такое предательство, такая смерть. И мои дети, которые остались там без меня совсем маленькие. Все это так тяжело…
— На тебя это произвело такое сильное впечатление? — спросил он с какой-то странной интонацией.
— Да, а что, тебя это удивляет?
— Нет, нет, просто теперь я понял, что был действительно прав, когда отговорил тебя начинать «воспоминания» с последней самой сложной жизни.
— Неужели там было что-то похуже чем то, что я увидела сейчас?
Он внимательно посмотрел на меня и ответил:
— Тебе предстоит самой убедиться в этом спустя некоторое время, а пока досмотри до конца эту «голландскую» жизнь, которую ты бросила на середине.
— Что? — недоуменно спросила я. — Что ты такое говоришь? Ведь я ясно видела, что умерла при родах, почему же ты говоришь, что я вспомнила только половину?
— А ты попытайся посмотреть еще немного, и тебе все станет ясно.