Сумерки памяти
Шрифт:
* 4 *
Он, как и договаривались, ждал меня возле покосившегося верстового столба неподалеку от моей дачи.
— Ну что, готова прокатиться с ветерком?
— Конечно готова, — весело сказала я, устраиваясь на заднем сидении его массивного мотоцикла. — А куда мы сегодня поедем? Ты мне скажешь или это пока останется в секрете?
— Ну… Если ты не против, то мне хотелось бы увидеть тот косогор, неподалеку от заброшенного шлагбаума, про который я тебе несколько раз рассказывал, — ответил он и завел мотор.
— Отлично, все складывается как нельзя
Я крепко ухватилась за его кожаную куртку, и мы тронулись в путь. Ровное матовое шоссе плавно извивалось серой лентой вдоль густого леса. Мимо нас стремительно пролетали деревья: обвешанные шишками стояли плотной стеной разлапистые ели, коренастые сосны сияли молодой корой в лучах солнца, а многоцветная листва дубов и лип складывала узоры волшебного калейдоскопа. Я с наслаждением вдыхала прохладный свежий воздух наступившей осени, замешанный на ароматах пожухлых трав и сухих цветов. Лес оставался позади и махал нам на прощание своими ветвями.
Немного сбавив скорость, мы свернули на неширокую разбитую дорогу, которая, изрядно попетляв, вывела нас к безымянному жилому массиву. Теперь вместо деревьев слева и справа от нас мелькали покосившиеся заборы, построенных более полувека назад деревянных дач. Перед глазами вспыхивали и сразу же гасли маленькие цветные картинки чьей-то незнакомой жизни, которая удивительным образом воплощалась здесь то в веревочном гамаке, натянутом хозяевами между деревьев, то в скрипучем велосипеде, случайно брошенном возле открытой калитки, а то и в плюще, который, вопреки желанию сажавших его людей, заполонил большую часть участка и сумел обвить колонны террасы.
Наконец и эти усадьбы прошедших времен остались позади, и немного проехав вдоль поля, мы остановились поблизости от довольно необычного места, в котором с трудом угадывался старый переезд через железнодорожное полотно. От обильных многолетних дождей асфальт здесь совсем раскрошился, и сквозь его широкие трещины пробивалась на свет густая поросль жизнестойкой травы.
Я слезла с мотоцикла и подошла к шлагбауму. К моему удивлению вместо ожидаемой балки с противовесом он представлял собой проржавленный кривой рельс, который лежал на двух старых бетонных блоках разной высоты, покрытых заметным слоем угольной пыли. Вокруг валялись какие-то сломанные домкраты, гаечные ключи и непонятные громоздкие пружины, отчего все это напоминало заброшенную мастерскую под открытым небом. «Как он любит такие картины разрушенного прошлого, — подумала я печально. — Мне даже иногда кажется, что он каким-то образом черпает силы во всем этом упадке и регрессе»…
Он прервал мои размышления словами:
— Пойдем на косогор, я взял с собой теплое покрывало, так что можем немного отдохнуть прямо там на траве.
— Хорошо, — я пошла вслед за ним, захватив с собой несколько красивых обломков гранита, валявшихся среди бетонного мусора.
Он разложил поверх колючих колосков большой кусок какой-то плотной ткани, на который мы с удовольствием сели и начали разговаривать.
Я решила сразу перевести беседу в интересующее меня русло:
— А ты ведь так и не сказал мне ничего по поводу моих «венецианских
Он улыбнулся:
— Я имел в виду, что истинная любовь, то есть любовь в высшем значении этого слова, не может выглядеть столь приземленно. Какие-то балы, интрижки, ревность… Никакой духовности и высших устремлений. Ведь насколько я понимаю, тебя интересует именно такой подход к вопросу о нашей «принадлежности» друг другу?
— Ну… — замялась я. — В общем да. Мне хочется разобраться, действительно ли мы представляем собой две части единого целого, или наша история только похожа на легенду о половинках, бродящих по свету в поисках друг друга.
Он задумчиво посмотрел на одинокую сосну, росшую неподалеку:
— Знаешь, мне стало казаться, что ты еще не совсем готова к этим воспоминаниям о далеком прошлом. Я даже немного боюсь за тебя.
— Почему?
— Видишь ли, ты ждешь от своих изысканий только историй о нашей любви и преданности, но пойми, что это не высшая цель бытия. Душа, снова и снова перерождаясь, вовсе не накапливает в себе эти мелочные чувства мирской привязанности, базирующиеся на материальном достатке и плотской верности. Она хранит в себе потенциал духовности, который, — здесь ты частично права — действительно преумножается от многочисленных эмоций искренней самоотдачи, жертвенности и конечно любви, но только не в крайних ее проявлениях.
— Каких это еще крайних проявлениях? — удивилась я.
— Таких как, например, ревность и страсть. Что же тут непонятного.
Я покачала головой:
— Нет, ты просто не видел того, что посчастливилось подсмотреть мне, иначе бы ты так не говорил. Я совершенно уверена, что, сколько бы жизней я ни вспомнила, в них во всех мы были с тобой вместе, и связывали нас узы отнюдь не простой «земной» увлеченности друг другом. Здесь были и твои «высшие устремления», и самоотдача, и, конечно, ревность, но даже она была там чем-то большим, чем простая собственническая эмоция, хотя я еще не могу точно сказать, чем именно.
Он молчал, и я решила продолжить свою мысль:
— И кроме всего прочего, нельзя забывать о том, что мы всегда были женаты. А браки, как известно, свершаются на небесах. Так что, говорить о совсем уж приземленных отношениях здесь не стоит.
— Вряд ли, — он отбросил от себя сухую травинку и сорвал какой-то увядший цветок, — я не думаю, что мы были столь постоянны в своих привязанностях. Наверняка, у тебя где-то и когда-то был другой муж, а у меня какая-нибудь жена.
— Нет, я не могу даже думать об этом. Я все-таки слишком ревнива.
— Неужели больше чем я? — рассмеялся он.
— Ну нет! С тобой вряд ли кто-то сможет сравниться…
— Вот тебе и эмоции «высшей духовности», — снова засмеялся он. — Говорим, говорим о проблемах бытия, а сами даже не можем перестать ревновать друг друга. О чем после этого вообще может идти речь?
Я улыбнулась:
— Ты такой умный, а не понимаешь самых простых вещей: чем приземленнее любовь и чем острее все ее крайние проявления, тем ближе она к Богу, потому только, что она искренняя, а не меркантильная в духовном плане…