Сумерки
Шрифт:
Гнат поморщился и засмеялся.
— Это статья иная! — начал он неохотно. — Их дело, к тому же князь Нос присный друг великого князя. И никому бы не советовал болтать, чтобы потом разные тут вороны, — Гнат провёл рукой в сторону случайных слушателей, — точили себе клювы о княжье имя. Дойдёт до его ушей, — беда! Могу только сказать, что одна из них пани, полячка, другая её служанка.
— Ну, это всем известно, — послышались голоса.
В это мгновение Грицько чуть не свалился со скамьи, на которой сидел. На пороге он увидел… нет, глаза его не обманули… он увидел Скобенка, который внимательно
— Так вот, пани, — продолжал бирич Гнат, — подлизывается к князю вовсю, должно быть, его не знает, ха-ха! Думает, наверно, что он такой же дурень, как Кердеевич или Нос.
— Ха-ха! — засмеялся стольник. — Он каждую неделю меняет сапоги.
— А может, халявки [12] , — вырвалось у какого-то остряка.
— Дурень ты, со своей халявкой. Вот ты хоть и в халявках, а после тебя видать на снегу следы босых ног…
— Что делать, коли сапог дырявый, — защищался ратник.
12
Халява — здесь в значении голенища и непотребной женщины.
— То-то и оно, что дырявый, а князь дырявых не любит. Вот почему ему сапог, а тебе, может, достанется от него халява, да ещё с приданым, если будешь скромен…
— Так, значит, говоришь, пани подсовывается к князю? — допытывался конюший.
— Именно подсовывается, это ты хорошо сказал, — подтвердил бирич Гнат, — а князю приглянулась Марина. Нравится ему, видать, больше здоровое тело селянки, чем прелести пани. Возьмёшь в лапы, огонь по жилам пойдёт. Твёрдое, упругое, не сломается и не раскиснет, да ещё подбросит, точно норовистая лошадь.
— Ха-ха-ха! — захохотали слушатели.
— Вижу, наш старый бирич большой знаток по части лошадей.
— И что же дальше? — послышались голоса.
— Да ничего. Ни пани, ни служанка, ни князь ничего ещё не знают. Сегодня вечером князь спросит пани, желает ли она ехать с князем Олександром, и отпустит её, если она того захочет, а служанку оставит себе. А коли пани заартачится, отвезёт её в Дубно, а князя оставит тут.
— А Марина? — послышался с порога полный отчаяния и угрозы голос Скобенка, так что все оглянулись.
— Марина, ясно что! В улье на Антоколье много тёплых, шкурами устеленных, коврами увешанных, мускусом пахнущих светлиц-ячеек. Новая пчёлка поселится на месяц-другой, в ожидании какого трутня.
— Но она не литовка, а здешняя, — заметил кто-то.
— Иди, поспорь с князем! — забасил, смеясь, конюший. — Какому чёрту охота распинаться из-за одной девки. Кто из нас не имел девки и кто не знает, что из-за них не стоит очень убиваться.
— Правда ваша, — вмешался в разговор повар, который в эту минуту вынимал из противня жареного фазана и собирался его украсить перьями, — в том-то и беда, что девки со временем превращаются в женщин, и тогда уже не ты её добиваешься, а она добивается тебя.
— Ну, а девка, кажись, ничего, за такими белыми коленками каждый и к чёрту на рога полезет! — заметил старый бирич Гнат.
— Сразу видать, что вы женаты! — смеясь, сказал повару конюший. — Я бы свою научил уму-разуму…
— Та-та-та! —
Общее внимание сосредоточилось на споре между конюшим и поваром, и Грицько перестал слушать, тем более что его тревожило появление в корчме Скобенки. Поднявшись, Грицько вышел из кухни, ещё раз посмотрел на всё ещё стоявшего у порога молодого, недавно пышущего здоровьем и красотой юношу. Парня трудно было узнать. Лицо землистое, вспаханное морщинами, осунувшееся, увядшее, а весь он, точно старик, сгорбился и стоял на ногах как-то неуверенно, точно паралитик. Когда Грицько проходил мимо, их глаза встретились. Оглянувшись, он увидел, что Скобенко идёт за ним. В сторожку они вошли уже вместе.
XIV
Переступив порог комнатушки, Скобенко тут же повалился наземь и громко застонал. Судорожно сжимая кулаки, он рвал свои пышные кудри и бился об пол, пока не брызнула кровь. Потом, зашипев от боли, точно раздавленная гадюка, громко заохал на всю сторожку.
Наконец вскочил, схватился руками за голову и забегал как сумасшедший по комнате. По пальцам стекала кровь и смешивалась с приставшей грязью, а стоны и рыдания то и дело вырывались из крепко сжатого рта.
Широко вытаращив глаза, смотрел на всё это привратник, уступая дорогу ошалелому парню. Грицько неподвижно постоял на пороге, потом схватил Скобенка за плечо и тряхнул его, как садовник грушу.
— Тьфу! Успокойся, опомнись! — крикнул он.
Скобенко умолк, остановился и посмотрел на Гринька с таким видом, словно пробудился от глубокого сна.
— Молчи, тварь! — крикнул посланец боярина Миколы. — Не реви, коль услышат, будешь ещё и битый! Сядь, выпей мёду и сказывай всё толком. Может, что— нибудь и присоветуем.
— Ох, присоветуйте, братцы, присоветуйте, — запричитал он, складывая руки, как для молитвы, — отдайте мне мою Марину, мою жизнь, весь век буду служить вам, и не как друг и товарищ, а как раб…
— Марина служанка той пани, да? — спросил Грицько.
— Да!.. Ох, вы её не видели? Тогда понимаю, почему сами с ума не сходите. Ах! Вы её, значит, не знаете, нет!
По его щекам градом покатились слёзы. Но железные пальцы Грицька до боли сдавили ему плечо.
— Не канючь, а рассказывай всё по порядку! — приказал он. — Почему ты ушёл из Луцка и покинул боярина Андрия?
То и дело повторяясь, Скобенко с запинками рассказал всю правду. Как потом Заремба отправил его за награцой к Офке, а та отпустила его ни с чем. Грицько краснел, слушая, какими путями шли Заремба и его дочь, краснел от стыда за малодушие своих князей и одновременно удивлялся.
«До чего же хитрые-прехитрые паны!» — думал он, и кто знает, почему вспомнил в тот же миг Свидригайла. «Неужто и там причиной всему их поклепы и подлость?»
Скобенко окончил рассказ и тупо уставился в стену, весь обессиленный, изнемогший от воспоминаний о вероломстве Офки и Зарембы, раздавленный тяжестью навалившейся на него беды. Молчал и Грицько, размышляя о рассказанной истории.