Супербомба

Самаров Сергей Васильевич

– Германыч, чифирить начинаешь, – заметил Слава с укором. – Сердце побереги.

– У меня сердце железобетонное, – отмахнулся я, сел в кресло и вытянул ноги, только сейчас, к середине ночи, заметив, как умотался за день.

Вахромеев вошел, как обычно, без стука, потому что нельзя назвать стуком то постукивание, которое раздается после того, как дверь распахнется. По-хозяйски расположился на стуле, где обычно лейтенант Щербаков сидит, и сам себе чай налил. Но не такой крепкий, как я.

– Подняли мы с тобой шум с этим Лисиным. Говорят, полковник Бергер лютует. Рассказывай хоть, что отвечать, когда спрашивают. А то я молчу, как рыба...

– Я тебе все, в принципе, сказал. Теперь пусть сам старший прапорщик рассказывает.

–

Не захочет, – решил Щербаков. – Упираться будет, пока начальник райотдела в помощь не подвалит.

– Выбить надо до этого, – категорично заявил Вахромеев.

– Успеем? – своим сомнением я только подхлестнул собровца.

– Постараемся.

Удовлетворенный моральной подготовкой личного состава, я позвонил дежурному.

– Валентин, давай сюда старшего прапорщика.

И только после этого сделал первый глоток из стакана. Чай был без сахара, горький и вяжущий язык. Крепкий чай всегда язык вяжет. Но говорить и задавать вопросы не мешает.

* * *

На удивление, старший прапорщик Лисин выглядел уже совсем не испуганным. Размышления над своим положением, должно быть, пошли ему на пользу, и он сообразил, что родственник постарается его вытащить из сложной ситуации. И потому я сразу принял свои контрмеры.

– Лейтенант, у меня почерк неразборчивый. Ты напиши, я подпишу. Рапорт в службу собственной безопасности. Я не могу допустить, чтобы какой-то начальник райотдела ставил палки в колеса следствию. Если попытается вмешаться, его быстро на место поставят.

– Нет проблем. У меня почерк почти каллиграфический. Первоклассник разберет.

Лейтенант пододвинул к себе стопку бумаги, а старший прапорщик среагировал на мое обращение к Щербакову так, как и должен был среагировать. Взгляд его испуганно перебежал с меня на лейтенанта Щербакова, потом на капитана Вахромеева, демонстративно разминающего кулак, и нижняя губа слегка дрогнула. Это уже верный признак слабого характера, который обычно бывает легко сломать. Сломать-то можно, только я хорошо знаю, что испуганные люди врут в два раза больше, чем твердые характером парни. Извиваются, как червяки, и врут, часто сами себе противореча.

– Садись, ублюдок. – Вахромеев кулаком между лопаток подтолкнул старшего прапорщика Лисина к стулу. Пока только подтолкнул, не ударил. Но это пока, для начала – показал, что не стесняется. Стул этот специальный, для допросов – у него одна ножка сломана, и при легком ударе сбоку имеет привычку ронять человека.

– Идите, – отослал я конвойных, понимая, что во внутриментовских разборках лишние свидетели ни к чему.

Конвойные вышли. Лисин вежливо, почти подобострастно сел на краешек внешне пока еще надежного стула, а в его заостренном от природы лице и правда появилось что-то хитрое и откровенно лисье. Но хитрых мы видели многократно. Хитрость легко вышибается из головы. Хороший удар, и хитрость становится трусостью, желанием выпутаться самому и завалить других. Уж что-что, а характер допрашиваемого опытному оперу виден уже по тому, как он в кабинет входит и как садится. Старший прапорщик свой характер уже показал, чем вселил в меня надежду.

– Так как же ты старого приятеля среди нападавших не узнал? – спросил я сразу, как только дверь за конвойными закрылась. – Или с перепугу память отшибло?

Я умышленно начал не с предисловия, не с медленного подхода к теме, которую старший прапорщик Лисин еще не знал, а сразу с середины, когда уже все точки начальной стадии вроде бы сами собой расставились.

– К-как-кого п-приятеля?.. – Старший прапорщик споткнулся с первого же шага, то есть язык его от испуга споткнулся, потому что я попал в точку, и иной вины за собой, по крайней мере достаточно серьезной вины, за которую отвечать придется с полной серьезностью, он не знал, хотя и тешил себя, наверное, надеждой на какую-то мелочь, на проступок, который может обернуться

выговором, но не более.

От заикания у меня в кабинете во всей широкоплечей красе присутствовало прекрасное лекарство. Капитан Вахромеев кулаки еще приберег и ударил только ногой под ножку стула. Лисин грохнулся на пол, показывая полное отсутствие координации движений. И бок, и руку отбил. Если бы я так падал во время допроса старшего лейтенанта Бравлинова, то сейчас на «больничном» сидел бы. А он упал и вставать не пожелал – удобно устроился.

– Ну вот, мебель нам ломать начинаешь, – сказал я с угрозой. – Вставай и стул ремонтируй, иначе я тебе еще одну статью припаяю.

Старший прапорщик не видел, должно быть, движения ноги Вахромеева. И потому посчитал мои обвинения в собственный адрес обоснованными. И подчинился. Встал чуть суетливо и начал прилаживать к стулу ножку. И даже рукой подбил, руку себе отбивая. Сборка ему удалась. Он сел, снова подвергая себя опасности. Капитан СОБРа по-прежнему стоял у старшего прапорщика за спиной, готовый в любой момент повторить урок.

– Давай без длинных базаров, – сказал я категорично. – И не заикайся, а то мне вылечить тебя хочется, – я показал кулак. – Кто стрелял в старшего лейтенанта Соловьева? Не надо делать удивленную рожу. Ты этого человека хорошо знаешь – это мы точно определили.

– Н-не зн-наю я.

Он снова упал.

Как любят некоторые мебель ломать – просто удивительно!

– Если ты еще раз свалишься, я тебе задницу распинаю, чтобы сидел прочнее, – сказал капитан Вахромеев.

Голос у капитана внушительный, как и внешность. От него всегда ждешь, что слова с делом не разойдутся, а такое поведение не всем может показаться приятным. По крайней мере, старшему прапорщику Лисину так, наверное, не показалось. И он вскочил стремительно, с суетливостью стал стул собирать, и руку себе отбил, надо полагать, основательно, заменяя ею молоток. Стулу это, правда, помогло мало, и он снова был готов выполнять свою роль.

Но до старшего прапорщика, кажется, что-то дошло. Это я по изменившемуся взгляду понял.

– Давай так, – сказал я. – По порядку, чтобы тебе все ясно стало и чтобы ты заикаться прекратил. Возьми себя в руки и слушай внимательно, чтобы понять. Дело нам представляется следующим образом. Тебе чем-то мешал твой старший группы – старший лейтенант Соловьев, и ты подстроил ему хитрую ловушку, из которой Соловьев, согласно твоему замыслу, не должен был выйти живым. Это очевидно. – Я пользовался тем, что старший прапорщик Лисин, по крайней мере от нас, не знал, что Соловьев ранен только резиновой пулей, которая редко убивает. Чтобы убить резиновой пулей, надо стрелять в упор, лучше в голову или в горло, но не в живот. И никто не пойдет на убийство, зная, что оружие заряжено резиновой пулей. Но старшему прапорщику этого пока знать не полагалось. – Но он остался жив. Обвинительное заключение нам подготовить не долго. Родственник твой помочь тебе не сумеет, да и не пожелает, когда в разборки вмешается служба собственной безопасности. Твое дело хреновое. Ты выступаешь не пособником в попытке убийства, а организатором. Оставшийся в живых старший лейтенант Соловьев выступает в этом деле свидетелем, и тебе не отвертеться. Соловьев видел тебя вместе с человеком, который в него стрелял, и подозревает, что ты специально показывал его тому человеку, чтобы ошибки не вышло. Версия логичная, и твое признание или, наоборот, непризнание своей вины ничего не решит. Но ты сам должен знать, что такое содействие следствию и насколько это может повлиять на твою судьбу. Возможно, если ты очень постараешься нам помочь – повторю: если ты очень постараешься нам помочь! – я тоже смогу помочь тебе. Главная помощь, которой я от тебя жду, – я хочу знать, был ли действительно на месте происшествия старший лейтенант Бравлинов или это была простая подстава. Только честный ответ заставит меня помочь тебе.