Суперхан
Шрифт:
Роуминг есть. Гудок проходит. Но вот ответа все нет и нет.
«Ладно, он увидит, что я звонил. И перезвонит!» – решил Александр, оставляя свою попытку достучаться до бывшего посла.
Но прошел час, другой, третий, а ответного звонка все не было.
Сначала это разозлило Александра. «Что он из себя строит?! Опять эти чиновничьи заморочки! Бабайские штучки! Вот не буду тебе больше звонить! Хрен тебе! Сено за коровой не ходит!» – думал он. А потом завертелись другие, уже более тревожные мысли: «А может, с ним что-то случилось? Заболел?
Прошел день. И Дубравин, уже «пыхтя, как паровоз», снова набрал знакомый номер, готовясь выплеснуть на товарища и друга свое негодование в выражениях, соответствующих их стилю общения. Но снова никто не ответил.
Тут уж Дубравин впал в ступор и чуть не швырнул телефон в мусорное ведро. Он поставил телефон на автодозвон – на пятый раз гудок смолк, и какой-то бесконечно чужой, усталый женский голос ответил:
– Алло!
– Мне Амантая Турекуловича! – стараясь быть вежливым, произнес Дубравин.
– А его нет.
– А где он?
– Он лежит в реанимации, – замороженно ответила женщина.
Дубравин, еще не осознав услышанного, спросил:
– Что с ним?
– Он попал в страшную аварию.
Тут наконец-то до него дошло:
– Как? Когда? Где? Почему? С кем я говорю?!
– Это Айгерим, его жена…
Дубравин много знал о женщинах друга. Когда-то встречал он и ее, байбише, старшую жену. Но было это очень давно.
«Женщин может быть множество. А приходит беда – и трубку, и ответственность берет жена. Такова логика жизни. И ничего с этим не поделаешь».
Шурка представился, и мало-помалу разговор начал как-то склеиваться. Оказалось, пару дней назад Амантай, который всю жизнь любил красивые, раритетные вещи, купил новую игрушку – коллекционную модель, американский, как у нас говорят, «джип-широкий». И решил на нем погонять по дорогам Заилийского Алатау. Почувствовать драйв. На одном из поворотов недалеко от высокогорного катка «Медео» с боковой, скрытой от глаз, дороги неожиданно выскочил груженый КамАЗ. От удара американец слетел с асфальта и мог свалиться в пропасть, но чудом зацепился за дерево, росшее на краю обрыва.
Однако результат столкновения был ужасающим.
Амантая вырезали из смятой машины с многочисленными травмами. И теперь он лежал в реанимации. Врачи говорили, что надежда есть. Но нужна срочная операция. Никто из местных врачей за нее не берется, но в Москве есть одно светило медицины, которое делает такие «чудеса» за очень большие деньги. Светило вызвонили, и он летит в Алма-Ату.
Ошеломленный Дубравин слушал речь Айгерим и никак не мог поверить в реальность происходившего.
Следующие два дня для него прошли в какой-то прострации – между надеждой и безнадегой. Он периодически названивал Айгерим, а она рассказывала ему о происходящем. Как дежурила у палаты. Как прилетел из Москвы хваленый доктор. Что он говорил… А говорил он, что надежды на положительный
Операцию сделали вечером на третий день. И все, в том числе и Дубравин, принялись ждать, потому что все станет понятно в ближайшие сутки.
Дубравин не находил себе места. И то рвался лететь в Казахстан. К другу. То застывал на месте, понимая, что дело это бесполезное. Никто его в реанимацию не пустит. Но даже если и пустят, все равно он ничем не сможет помочь.
На утро третьего дня его беспокойный сон прервал звонок. Звонила Айгерим. Усталым и каким-то официальным голосом она сказала:
– Амантай Турекулович скончался сегодня утром. В восемь часов…
В голове у Дубравина мелькнула шальная мысль: «Сейчас ведь восемь. Врет, что минуту назад…» И только потом сообразил: у Алма-Аты с Москвой разница во времени три часа. И все! После этого он почувствовал какую-то полную пустоту. Полное безмыслие. Как будто его ударили чем-то по голове.
Он ходил кругами по комнате и никак не мог понять, что делать. Верить или не верить? В его бедной голове Амантай оставался веселым, здоровым, крепким, готовым ехать на край света. И Дубравин все вспоминал его слова: «И махнем мы с тобой в Океанию! На острова. А? Ты знаешь, я в детстве читал Джека Лондона и мечтал туда попасть! Уже и маршрут наметил. Летим аж в саму Австралию. А там садимся на круизный лайнер. И к Туамоту. На острова Южных морей. Вдвоем. А?»
А теперь его нет. Но этого не может быть! Ведь он живет. Живет в нем, в Шурке Дубравине. Просто Амантай уехал. Но скоро вернется. И они вместе…
Когда через час-другой Дубравин понял, что никуда они уже не поедут, рот его скривился, подбородок дернулся. И Шурка, не в силах сдержаться, сначала шмыгнул. И вдруг отчаянно зарыдал.
Понимая, что он натурально плачет, Дубравин подскочил, влетел в ванную и принялся умываться. Потом выпил стакан воды. И вроде бы немного пришел в себя. Но стоило ему снова вспомнить Амантая, как слезы предательски выступали на глазах.
Он растерянно ходил по комнате, не понимая, что ему теперь делать. Затем лег на диван, отвернувшись к стене. И лежал так несколько минут молча. Встал, пошел на кухню к жене.
Людка возилась у плиты. И когда он коротко и растерянно сказал: «Амантай скончался» (он так и сказал: не «умер», не «погиб», а «скончался»), – она боком, боком пошла к столу, в изнеможении упала на стул, растерянно моргая.
Для них обоих это была огромная, невосполнимая утрата. С детских, школьных лет шли они по жизни, то отдаляясь, то сближаясь. И теперь, в эту минуту оба поняли, что дальше им идти без него.
Дубравину, кроме всего прочего, стало ясно, что из его жизни выпал огромный кусок. Что дорога, по которой они шли в последние годы вместе, вдруг сильно сузилась. И ощущение тупика, в который он уперся, стало для него главным.