Суперхан
Шрифт:
«Похороны завтра. Да что же это так быстро? Прямо завтра. Почему? Да, Айгерим так сказала. А он прослушал. Ведь Амантай как-никак числился правоверным мусульманином. А у них с этим делом быстро. Хоронить желательно на следующий день с утра. Значит, нужно торопиться.
Это у нас могут подождать. День, два, три. Пока не соберутся все.
Что? Как? Вопросов больше, чем ответов. И все разные. Понятно, что Амантай был не только правоверным мусульманином, суфием, но в прошлом и крупнейшим государственным деятелем. А значит, его похороны могут проводиться по высшему разряду. С почетным караулом, оркестром,
А все это требует времени. И их могут отложить.
Но как бы то ни было, надо лететь в Алма-Ату немедленно. Тем более что самолеты туда летают довольно часто. Но…»
Дело как раз в том самом «но».
Дубравин, как ни странно, не был в Алма-Ате более тридцати лет. С того самого момента, как осенью восемьдесят девятого года покинул ее фактически изгнанником.
Не случилось. Работал, строил, много летал, ездил. Бывал и в Казахстане. В Астане, Караганде, Кустанае. А вот до города своей молодости не добрался. Почему? Он и сам себе не мог четко ответить на этот вопрос. Сначала была обида. Вот вы как со мною! Практически выдворили. А потом вроде все в душе успокоилось, устаканилось, но как-то повода для поездки не возникало. Забот полон рот. И ехать без какого-то конкретного дела не было смысла. А годы шли. Не шли, а можно сказать, летели. И теперь, через тридцать с хвостиком, оказалось, что он даже не знает ничего о тех, кто остался там. Ни адресов, ни судеб. И бывшая столица Казахстана для него – терра инкогнита.
Хотя нет. Не совсем. Был у него один человек, с которым можно связаться. Это Александр Майснер. Они вместе когда-то создавали сеть предприятий. И Майснер управлял этой казахстанской сетью довольно долго и успешно.
Александр ответил мгновенно, будто давно ждал этого звонка. Голос хриплый, с одышкой:
– Здорово! Ты, наверное, по поводу Амантая? Да, завтра похороны. Приезжай. Встречу! Гостиницу закажу! Тебе подешевле?
– Да я вроде не бедный!
– Закажу «Гранд-Вояж». Есть такая тут у нас. Дешево и сердито. Четыре звезды. Бери билет на ночной рейс из Домодедова. Так летает «Эйр-Астана». Утром прилетишь. Везде успеем. Да, я тоже буду. Вместе поедем!
У деловых людей и разговоры деловые, короткие. Без сюсюканий и соболезнований…
III
Рейс ночной. Самолет заполнен наполовину.
Он посмотрел в иллюминатор. Турбины таранили кромешную тьму за бортом.
«И что они летают полупустыми? – размышлял Дубравин. – Можно же слить рейсы – утренний и вечерний».
А потом сообразил: «А ведь это даже и к лучшему, потому что много не просто свободных кресел, а целых рядов».
Сегодня был трудный день. А завтра будет еще труднее.
Он нашел свободный ряд и по примеру других пассажиров расположился сразу на трех креслах. А затем свернулся калачиком и мгновенно провалился в сон… Проснулся он от прикосновения к плечу. Молоденькая, полненькая, одетая в брючный костюм бортпроводница-казашка тихо по-домашнему произнесла:
– Есть будете?
Он сел в кресле, все еще чумной после дурного сна, и вяло махнул рукой: «Давай!»
Она сама откинула столик и разложила на нем бортовое питание в пластмассовой коробке. Дубравин вяло пожевал курицу с рисом, посмотрел на вторую проводницу, разливавшую кофе и чай. Подумал: «Какие белые, красивые, ухоженные девчонки. Как будто за эти годы вывелась новая порода людей. Даже у нас в универе таких казашек можно было
Он поглядывал в иллюминатор, но внизу зияла кромешная тьма. Не видно ни зги.
Но вот загорелся свет, люди в креслах – и лежащие, и сидящие – начали шевелиться, недовольно бормотать что-то.
Он остановил пробегавшую мимо стюардессу:
– Девушка, скоро ли посадка?
– Над Алматы густой туман. Командир решает, ждать окошка или идти на запасной аэродром в Бишкеке.
– Ясно! – сказал он. А про себя с досадой подумал: «Черт! Если пойдем на запасной, то я опоздаю на похороны. Ведь оттуда ехать через перевал более двухсот километров».
И в памяти вспыхнула, как кинолента, начала прокручиваться история полувековой давности. Тогда он, молодой сержант, служивший срочную в Новосибирске, был отправлен начальником штаба за телом погибшего в пути еврейского мальчика-наркомана. Вместе с его матерью и майором медицинской службы он очутился в степи между Алма-Атой и Фрунзе (так называлась в советские времена столица Киргизии, ныне Бишкек). Он вспомнил все: и майора, и даже шумного алкоголика, который прицепился к нему во время погрузки тела в похоронный фургон. «Боже мой! – думал Дубравин. – Полвека прошло, а в памяти осталось все, будто это было только вчера».
И мысли его, скорбные мысли, переключились на Амантая, на друзей. На время, которое не щадит никого и ничего.
А «боинг» все кружил над городом. Высоко-высоко.
Дубравин смотрел в иллюминатор. То вверх. То вниз.
Вверху он видел прозрачное черное осеннее небо и звезды. Внизу – туман. А вот вокруг!.. Он заметил, что ниже их борта медленно движутся огни. А правее – еще. И еще.
Сначала он не мог понять, что это. А потом наконец сообразил, что это не ангелы летают в небесах, а просто другие самолеты тоже кружат над бывшей столицей Казахстана. И ждут разрешения на посадку.
В томительном ожидании прошло минут тридцать. Из-за белых-белых вершин прорывались первые лучи солнца. Внизу, словно рвущаяся ткань, расползался туман. Показались маленькие игрушечные домики пригородов Алма-Аты.
Самолет, словно птица, вздрогнул, опустил свой стальной нос-клюв и начал снижение к аэропорту.
Когда их «боинг» катился к стеклянному, похожему на волну, зданию аэропорта, туман уже полностью рассеялся. Обнажились вечные, кое-где уже убеленные снегом, горы Алатау.
Круглые фуражки и такие же круглые лица пограничников не удивляли Дубравина. Процесс национализации в Казахстане прошел давным-давно. Хорошо, что хотя бы загранпаспорт для въезда в республику не требуется, достаточно российского.
Привычно хлопнула печать, и Александр оказался в зале прилетов, выглядывая в толпе знакомые лица.
IV
Про Александра Майснера можно было сказать, что это человек-оркестр. Не в плане веселости, музыкальности и артистичности, а в смысле родословной. Намешано в нем было немало «генофонда». Отец – советский детский писатель, еврей по национальности. Мать – русская, из Рязанской губернии. Сам он был женат на уйгурке, а дочери его жили в Канаде. В общем, полный интернационал.