Суть острова
Шрифт:
Пластмассу собирали другие, он только сдавал и расплачивался с собирающими. И не он придумал сдавать пластмассу за деньги – он всего лишь удачно подключился к реализации чужой идеи чужими же руками. Другие вкладывали посильную трудовую лепту в пластмассовую технологическую цепочку: подбирали, паковали, сортировали, отвозили, перерабатывали, превращали в изделия, он же, пользуясь немочью одних и ленью других, вклинивался и урывал свою плохо лежащую долю. И в этом он был не оригинален, и это не он придумал. Бутылки он сам собирал и сдавал, спасая природу от мусора, – но много ли он ее спас таким способом… Вряд ли это зачтется перед Вечностью. И фирма его – точно такой же шалаш для сбора полиэтиленовых отходов чужими руками… Нет созидания в трудах его, одно отначивание, нет цели
Но вдруг явился черный ветер, выскочил из самой ночи, ударил пробно в глухие стены и осыпался на землю мелкими сухими брызгами. Потом воспрянул и уже навалился всерьез, царапая крышу и подвывая. Дом заскрипел, заворочался, туго соображая, что бы это могло означать – сезон-то вроде пока не ветреный… Гром слышен, зарницы от молний словно бы угадываются, но самих молний нет как нет, дождя не видно, да и нет никакого запаха грозы… А ветер оказался не совсем и ветер – он был ночь, он был въедливый, промозглый холод, он был пыльный и душный мрак, он был глас, полный невнятных угроз, он был Ужас. Стекла чердачных окон, некогда отремонтированных человечком, грубо, грязно, не для красоты, но с тем лишь, чтобы они не пропускали дождь и ветер, приняли на себя первые толчки того, что явилось из мрака, и на диво устояли. Нет, конечно, в обыкновенных условиях им бы хватило тычка, немногим более сильного, чем сквозняк, но Дом успел опомниться и отреагировать, принять на себя всю мощь темного липкого ужаса.
Сигорд спал. Вот он вновь застонал и пошевелился, вялою рукой нащупывая сползшие со спины полы пальто… Да, он пошевелился, Неведомое посунулось вплотную к окну, увидело его сквозь мутные стекольца и они в ужасе задребезжали о фанерные вставки, наполовину заменившие в окнах прозрачную стекольную преграду. Дом содрогнулся сплошь, от фундамента до крыши, и собрал все силы, чтобы выстоять, не отдать, уберечь маленькое скрюченное тельце от этого ужасного ледяного нечто… Но остатки стекол – грязные, маленькие, мутные – они оставались достаточно прозрачными, чтобы сквозь них можно было дотянуться липким высасывающим взором до человечка…
Дом вспомнил кошмарную зимнюю ночь, когда вот так же кричал и метался в бреду его маленький симбионт, а он, дом, только и мог, что не пускать внутрь весь гибельный холод… Тогда это неведомое притворялось холодом… Но у Дома в то далекое время оставалось гораздо больше сил, а прежний, невидимый, закутанный в ночь и ужас враг был, как ни странно, менее настойчив и не так силен… Но Дом узнал его, узнал… От заоконного ужаса до человечка сквозь стекло протянулась будто бы какая-то ниточка, ленточка, дорожка, змейка, которая, подрожав, нырнула за пазуху к человечку, ближе к левой руке… И человечек заохал уже в полный голос, так и не в силах проснуться.
Проснись человечек, проснись, не умирай! Дом глухо застонал, не умея ни позвать на помощь, ни разбудить того, кто свернулся клубочком в самой его утробе, того маленького и плачущего во сне, чье крохотное сердце содрогалось не в такт бешеным ударам неведомого призрачного пришельца, с тем, чтобы в любую следующую секунду разорваться навсегда. Нет! – беззвучно закричал Дом. – Нет! Нет, ты не войдешь! Покуда есть во мне хотя бы одна живая искра – ты не войдешь и не отнимешь у меня человечка! Он мой друг, он… мое дитя, я его не отдам… Я не отдам!
Но Неведомое во мраке, все во власти вечной неутолимой жажды и
Никакая пытка, никакой мрак не вечны – и рассвет пришел, и привел за собою короткую свежесть солнечного утра, против которой ужас мрачного Неведомого оказался бесцветен и беспомощен.
Человек зашелся в тяжелом глухом кашле и проснулся. Первое, что он сделал спросонок – нащупал и нацепил очки. Осколок зеркала показал ему небритую, мятую физиономию с темными мешочками под глазами, заметными даже сквозь массивную роговую оправу. Брюки по колено оказались каляными, вымазанными в какой-то глине, а пальто… Странно, пальто как раз и не помялось, да и почти не запачкалось, только пыль оббить с рукавов и спины… Жизнь и краски вокруг – словно с глубокого похмелья, и ощущения очень даже похожи, сердце аж хрустит. Надо попробовать жить дальше, у него ведь есть идея… Есть идея? Есть, вот и надо реализовывать. А уж если и она лопнет, ну тогда и… можно будет чего-нибудь окончательно решить и с делами, и… Бумажник. Где лопатник? Вот он. Карточка – уже хорошо, только есть ли банкоматы в этом медвежьем углу?.. Ага, наличные: сотня, две… три! Более чем достаточно для таксистов, которым и не такое приходилось видеть и возить по двойному счетчику… Вперед. Вот же… Ни умыться, ни поссать, хотя… Сигорд поразмыслил с минуту, однако решил потерпеть и справить нужду в домашний унитаз – постеснялся вдруг мочиться в прежнее место, в чердачную дырку.
– Спасибо тебе, дом, за приют, за… Бог даст – увидимся еще. Спасибо, старина! – Но Дом, почти ослепший и оглохший после бесконечного ночного кошмара, не ответил ему, сил только и хватило услышать прощальные мысли и вздохнуть коротко.
Дом все понял. Человечек снова уходит от него, со словами благодарности, но без любви в сердце, и уже никогда не вернется, нет. А вдруг и вспомнит…
Глава одиннадцатая
Она для размышлений. Некоторые мыслители считают, что настоящее – это след, оставленный нам от будущего, а иные умники напротив: что будущее – это следы настоящего
Пусть пока резвятся и те, и другие: грядущее без нас разберется с прошлым, определит, какое из этих мировоззрений настоящее
– Счастлив ваш бог, Сигорд, могли бы вас и подмести за милую душу! Да, вы не смейтесь, нынче на каждом перекрестке или танк, или бронетранспортер. Чуть кто зазевался нетрезвым вечером, или просто показался подозрительным – полиция с военными тут как тут: за шиворот и в кутузку, кормить клопов до выяснения обстоятельств! В камеру, к уголовникам.
– Я и не смеюсь, но насчет танков ты загибаешь, да и бронетранспортеров я что-то там не видел.
– А потому что они, в основном, в центре дислоцированы, зачем в трущобах бронетранспортер? Ну, да, ну в последнюю неделю поубирали войска с улиц, но на полицию все жалуются: они после этого кошмарного убийства все как с цепи сорвались. Облавы каждый день и каждую ночь, бандитов всяких расстреливают без суда и следствия, стоит только им при обыске оружие найти опаснее перочинного ножа. Женщин дубинками бьют, я вас уверяю! – Сигорд вяло ухмыльнулся:
– Не только дубинками. И не только женщин. Когда ногами в живот пинают – а ноги у них в специальных ботинках – ощущения столь же богатые, если не больше, как и от дубинок, по опыту знаю. Насчет расстрелов – не в курсе, не пробовал.
– Это у вас студенческий опыт протестов, да? Волнения, манифестации, ленточки?
– Нет, это опыт обезьянника, так называемого спецприемника, куда полиция влачит для дальнейших разбирательств провинившихся, зазевавшихся и нетрезвых. Обезьянник еще не камера, но уже и не совсем свобода. Впрочем, кому это может быть интересно?..