Суть острова
Шрифт:
– Ну нельзя же так пугать пожилого человека, Сигорд! Все, вы уже закончили показ и объяснения?
– Да. На сегодня да, Ян, извини. Ступай домой, экономь на сиделках, а завтра утром вновь приходи, чаю попьем. Шучу. Золотой ты человек, Ян, окружающих на хорошие мысли наталкиваешь, причем постоянно.
– Это вы издеваетесь, да? На эпопею с военными акциями намекаете?
– Да ну, перестань всякую чушь молоть! Там форс-мажор, никто из нас с тобой не виноват… Нет, я серьезно говорю, что тобой доволен, и что ты пробуждаешь во мне полезные мысли. Иди, иди, я тут посижу, мне спешить некуда.
Утром
– А?.. Да-да, Ян, проветри, конечно. Кофе весь вылакал подчистую, сваргань нам своего чайку, что ли. Попьем и поеду отсыпаться.
– Вы слышали, что этого схватили, президентского убийцу?
– Да черт с ним. Короче, Ян, смотри сюда. Ты меня вчера на такую занятную идею вытолкнул, что я всю ночь не спал, ретроспективно ее проверял да обкатывал. Да погоди ты со своим чайником, сядь сюда.
– Ну, может, я хотя бы штекер воткну… Все, все, все. Потом воткну, сижу и внимательнейшим образом вас слушаю.
– Короче, можно действовать вдвое чаще. По той же «Голконде», что мы вчера смотрели и играли, любой так называемый зубчик – рабочий, и на прямом ожидании, и на откате от оного. Понял? А это значит – и как это я раньше не сообразил, пень еловый!? – что в обоих направлениях покупать можно и, соответственно, продавать – в горку и с горки, и там, и там – верняк.
– Погодите… А… То есть, и ежедневный итог вдвое больше да?
– Именно!
– Угу. Замечательно. Гениально. И сколько же это на круг выйдет, по итогам биржевого месяца?
– Гм… Вдвое больше. Тысяч одиннадцать-двенадцать.
– Да… неплохо… оно – очень даже неплохо… Но этого даже на организационные биржевые проплаты не хватит. Нет, хорошо, конечно, идея замечательная…
Сигорд словно очнулся от долгого транса. Он снял очки и стал вприщурку оглядывать стол заваленный бумагами. Губы у него дрогнули.
– Ну, и что ты предлагаешь? Понимаю, что ты хочешь сказать. Что делать-то нам теперь?
– Не знаю. Я, честно говоря, сказал так вовсе не с целью вас подколоть. Во всяком случае, Сигорд, это реальный прорыв! Боже мой, какие у вас глаза красные! Сигорд, я вас умоляю, идите спать, утро вечера мудренее. В данном случае, когда вы отоспитесь, пусть будет наоборот, вечер мудрее утра. Хотите, я вас отвезу?
– Нет, спасибо, сам доеду.
– Вы всегда отказываетесь, но давайте сегодня, в виде исключения, я вас доставлю до самого порога… Ой, минуточку… – Яблонски подбежал к зазвонившему телефону.
– Але? Дом фондовых ремесел, слушаю вас?.. Я. Да, я у телефона. Что?.. Когда? Еду! Да, через двадцать минут буду… Яблонски поднял на Сигорда растерянные глаза. Стал он вдруг бледный и…
– Сигорд, там у меня мама… Врачи… У нее острый приступ. Я…
– Понял. Езжай скорее. Я сам закрою офис и буду у себя, дома. Как какие новости появятся – любые, хорошие, плохие – сразу мне звони, не бойся разбудить. Либо на домашний, либо на трубку, понял? Езжай, дорогой, и не волнуйся лишнего. Ключи… Ключи оставь.
– Все, поехал.
– Давай,
Сигорд проспал часа два и это его освежило, недолгий крепкий сон вернул его мышцам эластичность, а рассудку ясность. Разбудил его звонок от Яна Яблонски, у которого умерла мать. Умерла скоропостижно, во время очередного приступа; Яблонски, примчавшись в больницу через двадцать минут, даже не успел застать ее в живых. Смерть матери была событием предсказуемым, вполне ожидаемым, но от этого не менее трагичным. Безутешный Яблонский даже запил с горя, на свой скромный манер, правда: на второй же день похоронив мать, он заперся дома, почти ничего не ел, а только пил с понедельника до четверга, опорожнив за это время литровую бутыль недорогого коньяку.
В пятницу утром, ровно в десять, как всегда чисто выбритый и опрятно одетый, он уже заглядывал в кабинет Сигорда.
– Это ничего, что я без стука?
– Нормально. Заходи, садись. А где твоя знаменитая кружка?
– Ну уж знаменитая… Чем она может быть знаменита? Я ее сегодня даже не доставал из посудного шкафа.
– Тогда так садись. Как ты?
– Так… Все идет своим чередом.
– Еще раз прими мои соболезнования, дружище Ян. Не представляю, что и как говорить в подобных случаях… Сочувствую от души…
– Спасибо.
– Да. Ну и не сомневайся, что твои проблемы я воспринимаю почти как свои, личные и любые. Знал бы чем – утешил бы.
– Я понимаю, спасибо. Восемьдесят семь лет прожила – тут уж, как говорится… Непривычно все же – на склоне лет ощутить себя сиротой, ох, больно очень, вот какая штука… А у нас что нового? Как методика? – Яблонский раздвинул губы в улыбке, бодро потер ладошки, явно пытаясь подальше увести разговор от черной для него темы, в надежде, что привычная суета рабочего дня хотя бы чуточку разбавит горечь утраты. И Сигорд правильно это понял.
– Методика работает. Тут у нас имеют место быть следующие новости… Да налей ты себе чаю, я подожду, все рассказывать – пяти минут не хватит, потому что это деловые моменты, касающиеся нас с тобой. Короче…
Новости оказались велики.
Сигорд не хуже Яблонски понимал, что даже и двенадцать-пятнадцать тысяч талеров ежемесячного навара, с первоначальных, «стартовых» двадцати пяти, раскрутиться до прежних объемов не позволят и даже от коллапса фирму не спасут, потому что подкатили, как всегда не вовремя, ежемесячные, ежеквартальные и ежегодные платежи, большинство из которых невозможно было откладывать ни на год, ни на квартал, ни даже на месяц. И Сигорд решился, заложил в «Юго-западном кредите» практически единственное свое достояние, уцелевшее после катастрофы, миллионную квартиру. Момент, естественно, был крайне для этого неподходящим, ибо страна, деловые граждане ее, все еще не вполне оправились от последствий кризиса, вызванного убийством господина Президента и грянувшим вслед за этим военным положением. Военное положение, кстати, закончилось на днях, но Сигорду это не помогло: ему предложили четыреста тысяч, с правом выкупа за пятьсот в течение девяти месяцев, и он их взял, и почти половину из них потратил на авансовые платежи, да еще затыкая на ходу налоговые и иные бреши в борту своего маленького фондового корабля.