Сва
Шрифт:
– Забудь! – девушка повелительно улыбнулась, сияющие, чуть расширенные зрачки золотисто-карих глаз сразу врезались в память. – Тебя зовут… Сва.
Она обернулась ко всем:
– Народ, ай ю презент! Это Сва!
– Клёво… – рыжий переглянулся с нею.
– А всё же, отглаголь для начала, ты кто? – донёсся девичий голос из глубины подъезда.
– Теперь неважно, он в нашей тусовке, – девушка отошла в сторону, и он понял, что её здесь слушают.
– О'кей, Сва! – парень дружески хлопнул его по плечу. – С тебя батл.
– Оф корс, – сзади возник Дик и вытащил из сумки портвейн. – Всё в полном райте.
– Тогда,
– Лучше скажи, Перебор, – смеясь, оттолкнула его румяная толстушка в хитро связанной кофте и звякнула забавными пластмассовыми бусами. – Я – Точка.
– Глори, – другая, с крупными грустными глазами, чуть коснулась щекой его лица.
«Красивое имя», – отметил Сва.
После этого все потянулись к нему с рукопожатиями, а девушки – с беглыми поцелуями, лукавыми, улыбающимися, оценивающими взглядами.
– Муазель, – чмокнула в подбородок красивая блондинка.
– А я – Ни-Ни, – сделала в воздухе кокетливый жест ещё одна, с аккуратным личиком, и скользнула губами по щёке.
– Этого мэна зовут Откол, – как можно серьёзнее произнесла Муазель, давясь от смеха.
– Не, я просто Коля, – театрально сложился надвое парень с подвижным лицом и завораживающе ясными глазами.
– Потоп. Или Потап, между прочим, – тряхнул руку ещё один, с горбатым клоунским носом.
– Данетт.
– Да или нет? – не выдержал Сва.
– Посмотрим… ты не первый, кто спрашивает, – усмехнулась, тряхнула кудрями миловидная девчушка.
– Мади, – загадочно произнесла брюнетка с длинными ресницами и сразу отошла в сторону.
Она была старше остальных и единственная подкрашивала губы.
Эти прозвища и лица Сва запомнил смутно. Стоял в глазах и тянул к себе лишь один лик – той, которая первой его поцеловала. Позже всех к нему подошёл невысокий розовощёкий паренёк похожий на студента и одетый так же скучно, как и он сам. Пушистая бородёнка едва скрывала пухлые губы и нетвёрдую, ускользающую улыбку:
– Юра, – задумчиво представился, глянул серьёзно, с явным дружелюбием.
– Не слушай, это Нот! Он на любой музыке, на каждой ноте сходу заворачивается, – произнесла, опять приблизившись, та самая девушка.
– Вовсе не на любой, – мягко возразил паренёк.
– Нот ту бэд, – не думая, произнёс Сва, тряхнул ему руку, глянул на девушку и смущённо вымолвил: – А как же… тебя зовут?
– Лави, – прищурилась она и чуть откинула голову.
От её взгляда вспыхнули щёки, теплая волна дошла до самых ног.
– А теперь немного кайфа для лайфа! – изобразив с помощью ладони поднос пьяного официанта, Откол, шатаясь, пошёл по подъезду сразу с двумя открытыми бутылками.
Пили по очереди. Бор, теперь уже в чёрной широкополой шляпе, играл на гитаре что-то из битловского «Трудного дня», но его английский невозможно было понять. Свет маленькой лампочки под потолком начал золотиться и расплываться мелкими лучами. Сва сидел вместе со всеми у стены на сложенных картонных коробках, ёжился от проникающего в спину холодка и поглядывал по сторонам. Прокуренный воздух подъезда казался совсем домашним.
– Дай-ка я засингую что-нибудь покруче! – Лави взяла у Бора гитару, и все сразу оживились:
– Файн! Сделай нам «From Me To You», – звучно произнёс Потоп.
Тут же все закричали наперебой:
– «And I Love Her»!
– «Квинов» спой, «Save My»!
– «Somebody To Love», только её!
– Нет,
Лави, не дожидаясь, пока все затихнут, уверенно начала красивым чуть сиплым голосом: «Yesterday, all my troubles seemed so far away…» Потом без остановки спела «Happy together» и «Роллингов» – «Lady Jane». Две девушки негромко, почти без слов подпевали, остальные курили. Никто не смущался, когда хлопала входная дверь или с лязгом приземлялся лифт и мимо тенями мелькали жильцы. Кто-то недовольно качал головой и глухо бубнил, кто-то поджимал губы, тяжело разглядывал непривычную одежду, странные украшения, длинные волосы, бороды и уходил, махнув рукой:
– Расселись тут, раскурились, распелись! Да, всё не по-нашему! Откуда вы только взялись?
На целый месяц прежняя жизнь утонула в сигаретном дыму, из которого каждый день в парадняке возникали всё новые лица и мысли. Три года запойного чтения, литература, искусство, философия, третий курс филфака, сумасбродное студенческое бытие, занятия спортом и даже любовные встречи, в которые он, как в мелкую реку, ненадолго погружался – по пояс, по грудь и никогда с головой, – потеряли смысл. Входя в знакомый подъезд, Сва задыхался от волнения – так трудно было привыкнуть к новой жизни, неожиданно начавшейся и непохожей на всё, что он знал раньше. Друзья из системы, их броская внешность, понятия и привычки, язык и манера говорить кружили голову. До тихого помешательства доводили девушки, манящие юной отчаянной красотой – столько ласки источали они к нему и ко всем вокруг, что Сва не знал, как себя вести. Лишь одно было грустно: Лави больше не появлялась.
А именно её он жаждал увидеть больше всего, спросить о ней не решался, часто наведывался в парадняк, но держался осторожно и упорно ждал дня, когда она придёт.
– Любить всех, дарить себя друг другу, как цветы, – это так просто! А иначе зачем юность, зачем жить? – звучали в ушах чьи-то нежные, чуть лукавые слова.
И было неважно, чьи. Пожалуй, любая из девушек могла повторить их, обвиваясь руками вокруг шеи и делая кис. Ночами, после каждой тусовки, когда в парадняке собирался незнакомый народ, либо они сами всей компанией шли куда-нибудь на стрит, Сва метался в полусне. От голодных смесей вина и сигарет нестерпимо горело нутро. На щеках таяли следы поцелуев, в ушах звучал английский рок и несуразный, забавный и привязчивый хипповый сленг, который он называл для себя «иноязом». Но самым неожиданным оказалось чувство неведомой ранее свободы. Пусть это была свобода лишь среди своих.
– Совок – это не только страна такая убогая, это система, которая всё душит, – объяснял Дик. – Чтобы выжить, надо вписаться в другую систему, и лучше нашей ты не найдёшь. Здесь полная воля и кайф вместо тоски и всеобщего маразма.
– В самом деле, как я мог так жить – одиночкой, в безликих толпах, между дурдомом и зоопарком? – удивлялся Сва и шёл в парадняк с ожиданием чего-то чудесного, что вот-вот должно было с ним и всеми остальными произойти.
– Вдумайся, что это за судьба? – как-то разгорячилась Муазель, прижавшись к нему плечом: – Родиться, прожить и умереть среди вечных строек и помоек, в домах-уродинах, от которых даже работяг тошнит! Почему всех в совдепии так низко опустили? Я, например, в Италии хочу жить. Там моя настоящая родина, в Европе, в Штатах, но не здесь!