Сва
Шрифт:
Так думали все вокруг. В парадняке друг друга понимали с полуслова, он казался островком хипповой системы – плавучего архипелага среди враждебного моря, в пучинах которого обитали утопленники утопии, целый утонувший народ. Но более всего угнетало отсутствие денег, а вовсе не полисы или очередной пленум компартии. Прайс, сольди, мани означали для одних желанную свободу, для других нечто более земное. Их искали, аскали, зарабатывали, как умели.
– Старик, если ты ещё не выбрал между кайфом и отстойным ворком, крутись, как знаешь. Жизнь в системе тоже требует жертв, – однажды принялся его вразумлять незнакомый мэн, забредший
Из уважения к его длинному спутанному хайру, Сва растерянно улыбался, но дальше пары глотков дело не пошло. Тот покрутился по парадняку и медленно, вразвалку вышел. Весь остаток вечера Сва переглядывался с Данетт, оценивая её внезапный жест. Выбрав момент, она подошла к Сва, прижалась к щеке и прошептала, кося глазами в сторону незнакомца:
– Вяжи с этим по-быстрому. Стрёмный он. Верняк, полисам стучит или на гэбуху горбатится.
Несколько дней он с досадой думал об этом типе, привыкая к мысли, что среди хиппов тоже есть стукачи. Как и по всей стране.
– Обойдусь без таких помощников, что-нибудь придумаю. Мне много не надо. Главное – избавиться от этого цивильного прикида.
Накануне Дик, как нарочно, заявил ему при всех:
– Ты больше месяца с нами тусуешься, а ходишь как студень. Пора поднапрячься, клоуз слегка сменить! Не думаешь?
Сва задохнулся от обиды, – и это говорил его друг! – покраснел и быстро, ни с кем не простясь, пошёл к выходу. Дик нагнал его уже на улице:
– Старый, ты чё? Даже не дослушал. У меня с собой точно для тебя отвальный куртон есть. Ношеный, конечно, но – класс. Давай куда-нибудь заскочим. Только лукни – сходу зависнешь, – он почти насильно затянул Сва в ближайший подъезд и достал из сумки чёрную вельветовую куртку с кожаной отделкой. – Тебе прямо в сайз! С зиперами, с накладками клёвыми. За стольник отдаю, без навара, как фрэнду. Такой мазы потом долго не будет.
Унижение медленно проходило, Сва колебался:
– Я бы взял, но деньги только завтра будут, к вечеру. Надо у родичей полтинник подзанять.
– Бери, не чеши репу! – Дик протянул куртку. – Кстати, могу для тебя джины достать. Новые тоже за стольник, а так – за полпрайса. Ты как?
– Надо бы взять, конечно… Но пока не могу. Спасибо, Вадик.
– Лучше – Дик. У тебя всегда проблема сольди, да?
– А как ты догадался? – усмехнулся Сва.
– Легко… – он кисловато хмыкнул: – Всем пиплам житуха в напряг, все нулевые ходят. Откуда у нас прайс? Мой совет, тряси пэрэнсов плотнее, чтобы на клоуз хватило.
– Они обещали в подарок к Новому году отсыпать немного. Не раньше. У них даже на еду толком не хватает, за кооператив расплачиваются.
– Дави на них, пусть не жмутся! А этот прикид попробуй в комок толкнуть, – он небрежно ткнул пальцем в его почти новое осеннее пальто.
Дик вёл себя непонятно – то по-хамски, то вполне приятельски. Как и обещал, вскоре достал за полсотни неплохие джины, а еще через неделю недорого продал в долг почти неношеные тяжёлые шузы. Отстирать, отчистить, зашить всё это было не так уж трудно. Отныне Сва носил с тайной гордостью и уже не снимая настоящий хипповый прикид. В тусовке он стал неотличим от других. Оставалось
Купить или достать фирму в парадняке мог далеко не каждый. Но негласный парад хипповой моды происходил там постоянно. Мэны поражали дерзостью и богемной выдумкой, для прикола могли явиться то в тщательно подобранных старинных обносках, то в живописном рванье, то в неведомо откуда взявшихся потрёпанных театральных костюмах… Герлицы исхитрялись, как могли, перешивали и перекрашивали для себя и своих френдов угрюмую цивильную одежду, из невзрачных тряпок создавали нечто кайфовое, со вкусом подбирали ткани и гнали самострок – вельветовые трузера, блейзеры, бархатные платья, расшивали их тесьмой и бисером, вязали свитера, накидки, шарфы улётных цветов и рисунков, кокетничали попиленными и вышитыми джинами, яркими повязками и невообразимыми шляпами, плели хайратники, бусы и браслеты, мастерили ксивники и бесчисленные шизовые феньки…
Однажды вечером Сва пришёл в парадняк прямиком из библиотеки с отцовским кожаным портфелем полным книг.
– Что это у тебя за глюковина? – прыснула Мади, и все вокруг расхохотались.
– Наследство от дедушки, – нашёлся Сва, но ощутил лёгкий досадный жар.
– Да, прикол. И букварей у тебя там! На всех нас хватит, – улыбнулась Глори и подмигнула, что значило: «Не вянь, смейся с нами!»
– Восемь батлов поместится, – оценивающе глянул Бор и почесал в затылке.
– Дай поносить! – тут же подскочил Откол.
Изображая крезанутого профессора и тараща глаза по сторонам, он аршинными шагами прошёлся по спирали, потом завертелся в центре, прижимая портфель к груди и картаво выкрикивая:
– Учиться, товарищи! Учиться! И ещё много-много раз – учиться! – подождал, пока стихнет смех, и замычал голосом кретина: – Экзамены сдают и принимают в дурдоме. Вместе с анализами…
Книги вывалились на пол, Сва схватился за голову и ринулся к Отколу.
– Караул! – истошно заорал тот и, бросив портфель, в театральном ужасе взбежал по лестнице на целый пролёт.
То краснея, то бледнея от всеобщего смеха, Сва молча собрал книги, обтёр каждую носовым платком, бросил его в угол и удалился, ни на кого не глядя. На улице его нагнал Нот:
– Не бери в голову! Обычная проверка на прочность. Они не придурки, но подколоть любят, особенно новичков. Молодец, всё правильно сделал. Теперь ты – свой, увидишь.
В ответ Сва скривился в угрюмой ухмылке и промолчал. Через десяток шагов остановился, вздохнул и пожал Ноту руку:
– Если бы не ты, я бы в парадняк вряд ли вернулся.
Среди пиплов он после этого действительно стал совсем своим. На следующий день герлицы с улыбками заглядывали ему в глаза и наперебой тянулись сделать кис, парни дружелюбно жали руку, а Откол, как ни в чём не бывало, протянул крошечную шоколадку:
– Для милых бородатых дам, другим не дам! – и тут же вытащил бутылку рэда, подмигивая: – Давай на двоих, а?
Пили все вместе, но к шоколадке Сва не притронулся. Тогда Глори, взяв её в губы, заставила его откусить половинку и закончить поцелуем. Кружилась голова, в груди теплело от вина и ещё больше от рассеянной в воздухе девичьей нежности.