Свадебные ночи

Петишка Эдуард

— А где же еще?! А что, твой муж по-прежнему ходит на рыбалку?

— Ходит.

Разговаривали они только для того, чтобы не молчать, все это ни к чему не вело, а ведь ей хотелось сказать ему что-то очень важное. И не могла на это решиться. Во всяком случае — не тут, в этом ресторане, где, нарушая атмосферу интимности, на них задерживались взгляды присутствующих.

— Ты хорошо живешь, — вдруг сказала она.

— Да знаешь… — сделал он неопределенный жест, — сама понимаешь.

— Тебе всегда было хорошо.

Он

нервно поежился — не любил, когда ему кололи глаза его счастливой звездой. Визит этой светловолосой женщины стал казаться ему досадным недоразумением. К счастью, появился официант и подал ужин. За едой не надо ломать голову, о чем говорить. Зато она считала, что должна поддерживать беседу, чтобы все присутствующие видели, в каких отношениях она со знаменитостью, хотя сама знаменитость проявляла к этому полное пренебрежение.

— Когда мы жили в Праге, все было не так, — попыталась она приблизиться к волновавшей ее теме.

Он кивнул и проглотил кусок.

— Каждый год какой-то мир кончается и начинается другой, — сказал он. — И потом с трудом вспоминаешь эти ушедшие миры.

— Кто как.

— Кофе будешь?

— Да.

Выпили кофе. Было уже довольно поздно, его ждал театр, а ей все не удавалось начать разговор.

— Ты не обидишься — мне пора в театр, — извинился он, — но мы, конечно, еще увидимся. Я пробуду здесь три дня. Хочешь билеты на какой-нибудь спектакль? Только скажи…

Она отказалась.

К автобусу она поспела в самый раз, чтобы найти место. Села, стала смотреть в запыленное окно: по площади в свете летнего заката шли люди. А может, мне и вовсе не стоило к нему ездить? — засомневалась она в целесообразности своего посещения. Чего я, собственно, ждала? Надеялась, что каким-то чудом выберусь из закоулка, где топчусь уже несколько лет? А закоулок-то на самом деле просто тупик…

Автобус выехал из города. Он останавливался на перекрестках посреди полей. Ветра не было, светлые волны пшеницы стояли не шелохнувшись, виднелись деревенские крыши, и деревья тянули к сияющему небу неподвижные ветки. Нигде ничего не происходило. Все выжидало на своих местах без всяких изменений, даже как будто протестуя против каких-либо перемен. Весь мир был доволен тем, что есть.

Наконец снова замелькали дома. Когда она сегодня уезжала отсюда, все находилось в движении: люди, машины, даже дым над крышами. Сейчас все замедлилось и остановилось. Тем более что все это движение ни к какой цели не вело.

Автобус остановился перед аптекой. Женщина почувствовала, как на нее наваливается тяжесть всего пережитого за последнюю неделю, с той самой минуты, когда увидела на афише знакомое имя; к этому бремени добавилось еще и все то, что накапливалось на душе последние несколько лет.

Она миновала распахнутые настежь двери аптеки, за прилавком мелькнул муж, он ее не заметил, погруженный в чтение рецепта; она медленно прошла мимо витрины, где рядом с пожелтевшим

призывом собирать лекарственные растения вызывающе алела афиша с именем актера, напечатанным жирным шрифтом. И сюда добрался! Еще днем его тут не было. Его имя… Везде, везде…

В квартире на втором этаже никого не было. Через распахнутые окна в гостиную лился теплый аромат сада, лежащего в тени дома. Солнце еще не зашло, и его яркие, сверкающие лучи, словно за последнюю надежду, цеплялись за верхушки берез. В саду гуляла мать мужа с пятилетним Михалом и семилетней Маркеткой.

Отсюда, со второго этажа, дорожки сада, пересекающиеся строго под прямым углом, напоминали карту для настольной игры. Дорожки сбегались к небольшому бассейну. Бабушка и дети как раз подошли к нему. Маркетка опустилась на колени и принялась вылавливать прутом ряску. В эту пору бассейн всегда затягивался ряской, а широкие, похожие на блюдца листья каких-то сорняков закрывали бетонные бортики бассейна. Весело было ловить ряску или рвать эти необычные листья. А Михал стоял спиной к бассейну и с непонятным интересом смотрел в небо.

Спрятавшись за шторой, она внимательно наблюдала за своими детьми. Как ей хотелось бы ошибиться — все было бы куда проще!

Вдруг кто-то прикоснулся к ней. Она вздрогнула.

— Ужинать будем? — спросил муж. На нем уже не было белого халата, а руки, которые он положил жене на плечи, пахли мылом. — Ты что? Испугалась?

— Я как-то задумалась, — рассеянно улыбнулась она, — смотрела на детей и задумалась.

Он тоже глянул вниз.

— Маркета опять шалит. Чуть бабушку не свалила, — сообщил он.

— Маркета всегда шалит.

— Я тоже шалил. И вот дошалился, правда?

— В аптеке много не пошалишь!

— Я думаю! — заявил он с удовлетворением.

Она не помнила, чтобы муж чем-нибудь был недоволен. Во всем он знал меру и не пытался ее переступить. Он не тянулся к тому, чего не мог достичь, и поэтому жил в мире сбывшихся надежд и осуществленных стремлений — свои мечты и желания он благоразумно ограничивал заранее определенными рамками.

Оживленнее всего муж бывал перед ужином. А после все его движения и вообще всякая деятельность были лишь подготовкой ко сну. Она хорошо знала образ жизни своего супруга, подчинялась ему, и в то же время он нагонял на нее скуку. Сейчас муж был еще оживлен.

Он последовал за ней на кухню и стал наблюдать, как она готовит ужин.

— Что новенького? — осведомился он.

— Ничего.

— Когда я езжу в город, всегда узнаю какие-нибудь новости.

Она резала в большую кастрюлю кнедлики, разбивала яйца, мыла под краном помидоры — все такие знакомые и будничные дела. Ей это было противно. И казалось недостойным. Сейчас ей следовало решать серьезные вопросы, а не вытаскивать из яичного белка попавшие в него кусочки скорлупы.

— Поди позови их, — попросила она мужа.