Свадебные ночи
Шрифт:
— Ты всегда абсолютно права! — Дениза не отдавала себе отчета в том, что произнесла фразу из отцовского письма. Но мать-то знала письмо наизусть, и ее переполняло желание ответить на него откровенно и резко, но адреса отца у нее не было, и она прямо задыхалась от этих невысказанных слов.
— Значит, ты прочла письмо?! — воскликнула она. — Мало того, что водишь в дом мужика, ты еще суешь нос в чужие дела?!
Не помня себя от злости, мать употребила несколько грубых выражений, которых Дениза от нее никогда не слышала. Было тягостно видеть мать, униженную злобой, видеть,
Только сейчас наконец-то состоялся разговор между матерью и отцом, и то, что мать не могла бросить в лицо отсутствующему мужу, она выкрикивала Денизе.
— Никто никогда не находил во мне ничего плохого! Только он! И ты. Это за то, что я пожертвовала собой ради тебя? Нет. Потому что ты такая же, как он! Послушай, что я тебе скажу, — заплакала мать, — я-то свою судьбу стерплю, все вынесу, пусть одна останусь, всеми покинутая, но он и ты, вы-то ничего не снесете! Ничего, ничего! — предрекала она удел мужа и дочери.
Мать продолжала свой монолог, перечисляя сомнительные качества отца: его легкомыслие и легковерие, мелкие измены, которые затем вылились в большое предательство, его лень — да, она так и сказала: «бездельник», — и, по мере того как росло ее возбуждение, когда она вспоминала различные эпизоды, голос ее звучал все громче, и Денизе казалось, что она даже на расстоянии чувствует дыхание матери.
— А когда я сказала ему, что жду ребенка, он сбежал в первый раз! — горячилась мать. — Только попробуй сказать безответственному мужчине, что его ждут обязанности, он тут же испарится, это я, я нашла его и заставила вернуться. Иначе бы у тебя не было отца…
Дениза слушала мать и вместо расплывчатых черт отца перед ней возникло молодое дедушкино лицо, самоуверенное и веселое. Она не понимала мать, ее обвинений и отчаяния из-за окурка чужой сигареты, она жалела, что не сочувствует матери в горе, которое причинил ей отец. Тайно прочитанное отцовское письмо только теперь обрело смысл. Интересно бы послушать, что скажет на сей счет он сам, думала Дениза. Потом она перестала слушать мать. Так или иначе, одно было ясно — от материнских разговоров веяло одиночеством, а Дениза ничего в жизни так не страшилась, как одиночества.
Если бы в один прекрасный день Дениза не почувствовала себя одинокой, она не познакомилась бы с Лешеком. Лешек всегда знал, что надо делать. В нем была та самоуверенность, какая исходила от портрета дедушки… Лешек объяснил Денизе, что учится в политехническом институте, и рассказал кучу неинтересных сведений о моторах, непоколебимо убежденный, что ей это интересно, и ей в самом деле стало наконец интересно.
— Ты меня не слушаешь, — сказала мать.
— Слушаю, — солгала она.
— Когда захочешь послушать меня, будет уже поздно, — закончила вконец измученная мать и ушла в другую комнату отсыпаться после ночного дежурства.
И вот сейчас, когда мало-помалу рассветало, а в темноте мерцал зеленым светом будильник, Лешек лежал рядом с Денизой
Сейчас, ночью, она отчетливее слышала материнские слова, чем тогда, когда сидела против нее. От чего сбежал отец? От ответственности или от матери? А что, если Дениза унаследовала от матери принципы и взгляды, которые всю жизнь будут отпугивать от нее мужчин, что, если она получила от матери ее горькое упрямство, ее непримиримость и напрасно защищает какую-то ненужную правду?
В последнее время они с Лешеком часто ссорились по пустякам. Пустяками они казались ночью, когда Лешек спал, но какое важное значение приобретали они для нее при свете дня. А вдруг это признак того, что она унаследовала от матери что-то такое, чего лучше было бы не наследовать? А не предзнаменование ли это того, что она потеряет Лешека?
Дениза ощупью поискала выключатель торшера. Ей мало было слышать дыхание Лешека, ощущать его волосы на своем обнаженном плече. Ей нужно было его видеть, взглянуть ему в лицо, убедиться, что ничего не случилось, что все по-старому. После нескольких безуспешных попыток найти выключатель Дениза вспомнила, что вчера оттащила торшер от тахты. Она стеснялась раздеваться при ярком свете. Лешеку это было непонятно. Вот она и перенесла торшер подальше в угол комнаты.
Она осторожно встала, чтобы включить лампу. Из-под розового абажура по комнате разлился приятный свет. Дениза вернулась к тахте, легла и укрылась. В неясной розовой мгле она разглядывала Лешека, он лежал на правом боку, уткнувшись в подушку. Пока было темно, Дениза слышала его дыхание, а теперь ей показалось, что он не дышит. Он лежал неподвижный, без признаков жизни. Дениза испугалась. В этот момент Лешек шевельнулся, задев лицом руку Денизы, которой она пыталась уловить его дыхание. Лешек открыл глаза и наморщил лоб.
— Что такое? Пора вставать?
Ей стало неловко.
— Ничего. Спи. Я сейчас погашу.
Погасила. Долго ворочалась, сон не приходил. Опять показалось, что теряет Лешека, и снова захотелось убедиться, что он дышит. Но это не удавалось, она опять встала и включила торшер, но вернуться в постель не успела. Лешек уже сидел на тахте.
— Что ты вытворяешь? Что с тобой?
— Ничего.
— Ну да! С тобой что-то творится.
И тут у нее мелькнула мысль. Когда позднее она вспоминала об этом, то должна была признать: не будь той ссоры с матерью, подобная мысль никогда не пришла бы ей в голову, так вот, среди ночи, в сладком розовом свете.
— Что, если я жду ребенка?
— Глупость какая!
— Ты так думаешь?
— Глупость! Какой еще ребенок?
— Обыкновенный, — сказала она.
Лешек спустил ноги с тахты. Он спал в трусах, его белая спина была усеяна веснушками. Он пожал плечами.
— Если такое и случилось, я тут совершенно ни при чем.
— А кто при чем? — спросила она.
Лешек потянулся к брюкам, висевшим на спинке стула, и достал сигареты. Закурил. Дениза предусмотрительно взяла у него обгоревшую спичку.