Свадебные ночи

Петишка Эдуард

Света она не зажгла. Окно было распахнуто в ночное небо.

— У тебя красивый голос, — сказал он ей возле этого окна.

— Да ты меня не слушаешь.

— Я слушаю твой голос.

Она рассмеялась.

— Тише, — прошептал он, — вдруг соседи услышат.

— И что же?

— Подумают, у тебя кто-то есть. Не станешь же ты смеяться одна.

— А мне это все равно, так и знай!

Она не любила приспосабливаться. Мир был создан для нее, чтобы она могла играть в нем свой веселый спектакль.

Остановились на дорожке под старыми

грабами. Вот она стоит перед ним, шатенка неопределенного возраста, на голову ниже его и немного полнее, чем это сейчас модно. Он попытался вернуть эту зрелую женщину к тому далекому окну, и — удивительно! — она все еще была там к месту. Она оживленно болтала, но вдруг смолкла и посмотрела на него.

— Скажи, — быстро спросил он, — знала ты тогда, почему я должен был уйти?

— Ах, опять этот мост. Ты ведь имеешь в виду мост?

— Я имею в виду Ольду и Йожку.

— Да ведь с тех пор уже лет тридцать прошло.

— Для тебя — может быть.

— Я тебе предложила пойти посидеть в кафе за парком.

— Скажи, — повторил он, идя рядом с ней туда, куда она его вела, — знала ты в ту ночь, почему я должен уйти?

— Знала.

— А если знала, как же ты могла…

— Именно поэтому.

Но тогда, в ту ночь, у него не было ни малейшего предчувствия. Он мог остаться у нее до одиннадцати, впереди была уйма времени. С Ольдой и Йожкой они уговорились на полночь. Ли оставила окно открытым, не спустила затемнения и сама принесла из темной глубины комнаты лимонад и ореховое печенье.

Они с хрустом грызли сухие жесткие коржики, пили лимонад, путая в темноте стаканы. Когда начали целоваться, он с сожалением осознал, что время опять двинулось с места. Ли пошла в кухню посмотреть на часы.

— Четверть десятого, — сказала она. Ему хотелось, чтобы было только четверть десятого, поэтому он ей поверил.

Потом Ли еще раз ходила на кухню проверить время.

— Половина десятого.

Она взяла его за руку и повела в темноту комнаты. Он запнулся о стул.

— Осторожно, — сказала она, — смотри не разбейся у меня.

Она сделала его своей вещью, присвоила, как присвоила весь мир.

Тахта пахла ванилином. Они уселись, но от малейшего движения тахта тихонько потрескивала, как волосы под расческой.

— Сахаром пахнет, — сказал он.

— Это я так пахну, — отозвалась Ли.

— Нет, ты пахнешь мылом.

Его губы блуждали по ее коже. Кожа пахла мылом и была горьковатой на вкус. Он хотел расстегнуть ей платье, но оно оказалось уже расстегнутым. Ли всегда чуть опережала его.

Теперь он тоже шел позади. Она уже пробиралась между занятыми столиками кафе. Наконец нашли столик на двоих, в самом углу. Он отодвинул для нее стул. Сели, заказали кофе. Когда официантка отошла, он машинально посмотрел ей вслед.

— Помню, — сказала Ли, — тебе всегда нравились длинноногие.

— Ну что ты!

— Женился-то хоть на длинноногой?

— На длинноногой?

— Мы с тобой в таком возрасте, когда можно не стесняться.

Он

представил свою жену рядом с этой шатенкой в фиолетовом платье. Нет, ни ту ни другую длинноногой не назовешь! Да разве длинные ноги — все, что он искал в жизни?

— Держу пари, что у твоей жены ноги не длинные, — сказала его спутница.

— Никогда не интересовался деталями.

— Всегда — только главным, так?

— Во всяком случае, старался.

…Потом они лежали рядом на тахте, электрическое потрескивание тахты прекратилось, или ему приснилась эта тишина, потому что он дремал, пока ему не стало холодно. Тогда он тихонько слез с тахты и начал одеваться, все еще словно во сне, пока испуг не прогнал полудрему.

В этот момент проснулась Ли и тихонько замурлыкала в темноте, как кошка. Она потягивалась и мурлыкала. Наверное, думала сделать ему приятное — во всяком случае, в начале вечера эта игра в кошечку ему нравилась.

— Который час? — в ужасе спросил он.

— Да чего ты так хлопочешь?

Он кинулся на кухню. Закрыл за собой дверь и включил свет. Кухонные часы с черными силуэтами дам и кавалеров эпохи рококо показывали час двенадцать минут.

Он бросился в комнату.

— Знаешь, сколько сейчас?

— Слушай, — сказала она, — ляг и не волнуйся.

— Знаешь, сколько? Почти четверть второго! А мне нужно было уйти в одиннадцать, чтобы успеть.

— Куда успеть?

Он не мог рассказать ей, куда он должен был успеть. Это было бы неосторожно. Теперь-то ему ясно — она знала об этом, а спросила только затем, чтобы услышать от него то, о чем он не имел права рассказывать. А она заставила бы его все выложить в доказательство любви — должно быть, так она себе это представляла. Присвоила его тело, и для полного подчинения оставалось только присвоить его тайные мысли.

Он был в отчаянии.

— Как я мог проспать, — крикнул он, позабыв о соседях.

— Не мучайся, — успокоила его Ли. — Когда ты второй раз спрашивал время, было гораздо больше, чем я сказала.

— А сколько было, сколько? — приступил он к ней, словно можно было еще что-то исправить.

— Одиннадцать.

— Ты солгала!

— Можно назвать это и так.

— Ты мне солгала!

— А разве тебе здесь плохо было?

— Зачем ты солгала?!

— Мне не хотелось, чтобы ты уходил. Я тебя люблю.

— Знаешь, что ты наделала?

— Нет.

Она сказала "нет", и это опять была ложь.

Длинноногая официантка принесла кофе и оставила под блюдцем бумажку с двумя черточками.

Он повернулся к женщине с каштановыми волосами, которая говорила без умолку, и перебил ее:

— Слушай, если ты знала, куда я должен был успеть, почему ты от меня это скрыла?

— О чем ты говоришь?

— Все о той ночи. — Его уже охватывало нетерпение.

— О господи, я ему рассказываю о своей работе, а он все об одном и том же. Да в чем дело? — Ее снисходительность оскорбляла, но он не мог остановиться.