Свадебные ночи
Шрифт:
— Ты тоже заметил, да?
— Только у того рубашка была в красную клетку.
— Интересно, испытывала ли моя мать подобные чувства, когда была в моем возрасте?
— Насколько я помню, она своими чувствами никогда и ни с кем не делилась.
— Не с кем было — ведь отец погиб в самом начале войны. А я всегда была для нее маленькой девочкой. И, даже став взрослой, для нее я все равно оставалась маленькой. Между нами всегда стояла разница в возрасте, и я никак не могла ее догнать. Как грустно, когда человеку не с кем поделиться. Я думаю, эта замкнутость
— Малышка, многие люди — одиноки и даже не подозревают об этом.
— Моя мать слишком хорошо знала о своем одиночестве.
— Но ведь она с тобой никогда об этом не говорила.
— Разве ты забыл, как она все время перечитывала старые письма? Держала их даже в кухонном буфете, чтобы они всегда были у нее под рукой.
— Да, помню, она любила перечитывать письма.
— А ведь те, кто написал их, давно умерли. В последние годы жизни мама часто разговаривала сема с собой. По крайней мере я так думала. Но сегодня, кажется, знаю, с кем она разговаривала.
— Да что ты, Малышка!
— Она разговаривала с теми, кого уже не было. А с кем еще ей было поделиться, если никто из живых не казался ей для этого подходящим?
— Знаешь, я не люблю таких похоронных разговоров.
— Знаю, не сердись. Просто мне жаль, что в такое прекрасное утро где-то есть несчастные люди. Несчастные и одинокие.
— Это как звенья в цепи, — сказал он, — кто неспособен на настоящую любовь, тот неспособен на постоянство, а кто неспособен на постоянство — неспособен на жертвы.
Она засмеялась глазами:
— Ах, какой ты прекрасный проповедник!
Человек в клетчатой рубашке принес две тарелки супу, ушел в дом и вернулся с хлебом в корзиночке, с солонкой и ложками.
Когда он ушел, старушка предупредила:
— Осторожно, Паша, суп горячий.
Перестав помешивать ложкой в тарелке он сказал:
— Я еще не окончил проповедь. Цепь тянется дальше. Кто неспособен на жертвы, тот неспособен на постоянство, а кто неспособен на постоянство, тот неспособен и на любовь.
— Но, Паша, ты вернулся к началу.
— Именно так, Малышка. В начале была любовь, а без нее ничто не может хорошо начаться, а может только плохо кончиться.
И он стал опять задумчиво помешивать суп.
Ей было не совсем ясно, какое отношение имеют ее воспоминания о матери к его проповеди о любви, но она чувствовала какую-то глубокую взаимосвязь, какую встречала в стихах, когда еще читала их. Взаимосвязь иного рода, чем та, какую находишь в обыденном разговоре.
— Ты, Паша, поэт! — с восхищением сказала она.
Ему было семьдесят, но он еще не утратил способности расцветать под ее восхищенным взглядом. Припомнились ему студенческие времена, когда он не без успеха сочинял стихи, печатавшиеся в нескольких студенческих альманахах и в одном местном журнале. Как давно все это было! Его Пегас терял перышко за перышком в пропыленных канцеляриях, в залах суда, разменивал свои крылья на деловые бумаги, которые на крылья легконогого Пегаса действуют как царская водка на благородный металл. Сначала повыпадали большие
Он глядел поверх тарелки на противоположный склон с цветущей липой.
— Если ты хочешь, я прямо за этим столом сочиню тебе стихи о сегодняшнем дне.
— Ах, сочини! — Она захлопала в ладоши, как хлопают маленькие девочки, — нетерпеливо и радостно.
— Вот только суп доем, — поднес он ко рту ложку.
Он ел и приговаривал:
— Ты, Малышка, чем старее, тем моложе.
— Ах, спасибо, большое спасибо!
— Ты просто как маленькая.
— А я всегда мечтала быть маленькой девочкой. И сегодня у меня такое чувство, будто еще в семь утра я была маленькой девочкой. В восемь — закончила школу. В девять — вышла замуж…
— Постой, — прервал он ее, — это значит, в половине девятого ты бродила где-то здесь по лесу вместе со мной, и началась гроза с ливнем.
— Без пятнадцати девять…
— Сколько же нам тогда было лет?
— Ровно столько же, сколько сегодня, — решительно ответила она, — разве ты забыл, что еще нынче утром я была девочкой?
— Послушать тебя, так почти поверишь, что утром я был еще мальчишкой. Но я был мальчишкой уже вчера. У меня иначе не получается.
Они подняли головы и увидели в лесу юношу с девушкой. На нем была белая рубашка с открытым воротом и вылинявшие добела серые полотняные брюки, на ней — желтая блузка с короткими рукавами и юбка цвета меда. Молодые люди держались за руки, образуя на фоне темной листвы светлую букву "М". Они шли к ресторанчику нарочито небрежной походкой молодых людей, которым в отличие от старших никуда не надо спешить, потому что пока еще они не заботятся ни о положении, ни о приобретениях.
— Знаешь, о чем я подумала, Паша?
— Большое "М" — Молодость, — прочитал старик мысль жены.
Парочка подошла ближе, и старые супруги почти одновременно подумали об одном и том же.
— Этого мне только не хватало, Паша! — просияла старушка.
— Ты права, эти двое — мы с тобой много лет назад.
— Сегодня утром, — поправила она.
— Как хочешь, — кивнул он. — Да, они очень похожи на нас.
Молодые люди сели за соседний стол, и супруги понизили голос, чтобы те их не услышали. С этой минуты старики только и говорили о юноше и его девушке. Они находили все новое и новое сходство между собой и ими и, счастливые, делились своими открытиями.
— Он такой же крепыш, каким был ты, — шептала она. — И волосы светлые, и ходит вразвалочку…
— А девушка — малышка, ну просто малышка, — радовался он. — Ты только посмотри, какая она хрупкая. Если начнется дождь, ее смоет первой же каплей.
— Постой, постой! Это ты говорил про меня! Не смей отдавать посторонним девушкам то, что когда-то подарил мне!
— А ведь тогда, в грозу-то, на мне была такая же белая рубашка, — припомнил старик.
— Конечно, такая же! И пока мы добежали до сарая, она вся промокла.