Свечи
Шрифт:
Сначала я этого не замечал. Но оно было, было – как тень от иконы, всегда рядом. Служишь литургию – и думаешь: “Что же эта бабка опять в брюках пришла?”, исповедуешь – и ловишь себя на мысли: “Ну и нагрешила же, а ведь учительница...”, читаешь житие – и думаешь с горечью, что до преподобного Серафима мне как от Житомира до Синая.
А потом осуждение стало привычкой. Я не замечал, как оно скользит в моей душе, как змей – тихо, без звука, но с ядом. Я судил прихожан за их вялость, соседнего батюшку за косноязычие, архиерея – за дорогую рясу. Я судил даже Божию
Я думал: вот пройдёт время, и плоды моего хождения в храм станут видны. Вот стану я подобен старцам – светлым, мудрым, смиренным. Но годы шли, борода седела, голос становился сиплым, а сердце – всё более каменным. И однажды, мне было уже за шестьдесят, я оступился.
Это было зимой. К нам в приход зашёл молодой человек, по виду – наркоман или просто отброс общества. Он встал у притвора и смотрел в пол. Прихожане шептались. А я – не выдержал. Я подошёл и сказал ему холодно: “Храм – это не ночлежка. Иди отсюда, если пришёл не молиться”.
Он посмотрел на меня с каким-то безмолвным ужасом. А потом прошептал: “Я хотел исповедоваться... Простите...” И ушёл. Я стоял, как остолбенелый. И в тот момент что-то во мне рухнуло. Я почувствовал, как будто ангел отвернулся от меня.
После службы я запер храм и встал в алтаре перед престолом. Смотрел в темноту. А внутри звучал голос – не громкий, но ясный: “Ты судил. Ты оттолкнул. Ты посчитал себя выше. Ты разрушил мост, который Я строил...”
Я плакал. Плакал, как не плакал со времён детства. И понял: вот он, результат моего хождения в храм. Вот, чем я стал – фарисеем в облачении, старцем с железным сердцем. Я многое знал, но мало любил.
И в тот вечер я начал свою исповедь перед Богом. Долгую, настоящую. Без красивых слов. Только правда. Правда о себе. Я увидел, как много раз в жизни я не прощал, не слушал, не понимал. Как осуждение стало моим языком, моей привычкой, моим внутренним стандартом.
Годы прошли. Того парня я больше не видел. Может быть, он погиб. Может, стал монахом. Я молюсь за него каждый день. А если спросят меня теперь: “Когда у хождения в храм появляется результат?”, я отвечу: когда ты перестаёшь осуждать. Потому что только тогда ты начинаешь видеть в другом не грешника, а брата. Не падшего – а страдающего. Не врага – а отражение своего же лица.
Осуждение – это не просто грех. Это смерть любви. Оно делает нас судьями вместо братьев, делает храм – судилищем, а молитву – перформансом. И я думаю, что Господь удаляется от нас не тогда, когда мы грешим, а когда мы судим грешника, будто сами не таковы.
Мне сейчас девяносто лет. Я плохо слышу, почти не вижу. Но внутри у меня стало светлее. Потому что я учусь не осуждать. Учусь – как младенец ходить. И это, я думаю, и есть начало настоящего результата моего хождения в храм.
Когда ты смотришь на человека – любого – и первое, что приходит в сердце, это не “что он за человек”, а “как же его Бог любит” – вот тогда результат есть. Тогда
Потому что Христос не осуждал. Он спасал. Он молчал, когда Его осуждали. Он прощал, когда Его убивали. И если ты хоть немного стал таким, значит – не зря ходил в храм. Пусть даже всю жизнь шел, как вслепую. Лишь бы в конце – дошёл.
P.S. Если ты читаешь эти строки и борешься с осуждением – знай, я рядом. Я тоже борюсь. Мы не одни. Нас много. И Христос среди нас. И у нас ещё есть время стать людьми.
+
Свеча двадцать восьмая
Батюшка и баба Нюра
Сей случай произошёл в деревне Глуховке, что стоит на краю болот, где, как говорила баба Нюра, “ещё не всё вымерло – кое-что и шепчет по ночам”. Деревня та была, прямо сказать, не велика, но затейлива, как старый лапоть: вся из кривых хат, с крышами мхом поросшими и крыльцами, что держатся больше на вере, чем на гвоздях.
Приехал туда молодой батюшка, отец Игорь. Сам из семинарии свежевыпущенный, щеки розовые, глаза – как стеклышки, всё ему в жизни радость и план. “Буду, – говорит, – возрождать духовность. Народ тут тёмный, надо просвещать”. Привёз с собой проект лекций: “О вреде суеверий”, “О духовной гигиене”, “Пасхальный квест для молодёжи”.
Сначала народ слушал, покашливая в кулак, но кивал. А потом... Потом вышла баба Нюра.
А кто такая баба Нюра – попробуй-ка расскажи. Живёт в избушке у леса, где берёзы сами по ночам сгибаются в поклон. Глаза её как две угольные щели, платок завязан узлом, что, кажется, держит мироздание. Вся деревня, если честно, побаивается её, но и уважают. Она повивала, лечила, от “испуга” и от “завидуна” шептала, и никого не хоронили без её кулича и крестовой лепёшки. При этом по большим праздникам она – первая в храме, стоит как свеча, глаза в икону – и будто там у неё тайная беседа.
Баба Нюра... Её в Глуховке звали не иначе как “хозяйка деревни”. Не потому, что при власти – нет, власти она не уважала. А потому что всё знала. И не только кто где чего украл или с кем пил, но и когда родится у коровы телёнок, почему кашель у ребёнка “не от простуды, а от испуга”, и как “выйти душой из темноты, не ломая тело”.
Полухристианка, полуязычница, она молилась перед иконой так, что и святые бы заслушались, а потом шла и вешала хлебушек на окошко – домовому, “чтоб печь не лопалась”. В церковь ходила, но по-своему: с поклонами, шёпотом, втирая ладан в запястья, как миро.
А в душе у неё, старой, было не сомнение, а – память. Память народа, боли, холода, молитв без слов и крестов, когда Бога надо было чувствовать, а не доказывать.
*
Конфликт разгорелся на Троицу.
Утром отец Игорь вышел из дома и увидел, как баба Нюра ставит пирог на крыльцо бани. Поклонилась, перекрестилась – но странно, на север, не на восток – и прошептала:
– Это тебе, дух бани, чтоб не гневался, чтоб девок не щипал и веники не портил.
Батюшка побелел.