Свет дня
Шрифт:
Так или иначе – самые драгоценные минуты моей жизни.
Два раза в месяц меня тут видят. Завсегдатай. Второй дом, считай, у него здесь. Женская тюрьма. Что-то его заставляет сюда мотаться. Только одно и может быть, если подумать...
И при этом не муж он ей никакой.
Они называют меня Джордж. Или Джорджи-Порджи. А иногда еще – из-за «домашних работ», которые я сдаю и принимаю, – Ученичок или Училкин Любимчик. И все до одной, что тут дежурят и меня обыскивают (они не во всех местах могут тебя трогать, для этого нужен был бы
Завсегдатай. Раз в две недели как штык.
Поначалу я страшно волновался, что опоздаю. Вдруг она подумает... Что подумает? Что я ее обманул, предал? Впрочем, она не очень много думала тогда – хотела быть как лед.
Из-за этой нервозности я давно уже завел привычку приезжать рано. Успеваю подкрепиться. Для этого иду в другую сторону, к большой улице. Там есть закусочная «Ланчетерий» – вывеска непритязательная, а готовят прилично.
«С чем сегодня был сандвич, Джордж? С овощами и сыром моццарелла? Или с острой ветчиной?»
Она хочет знать такие вещи. До мелочей, до последней крошки. Жизнь снаружи – как будто я могу и за себя, и за нее. Блаженная повседневность. Запах хорошего кофе. Час ланча с его суетой. Толково приготовленный сандвич.
Это был хороший знак, когда она начала спрашивать (немножко в духе Элен): что я себе готовлю, что ем? Хороший знак, когда она сказала: «Здешняя еда – дерьмо».
Тут тоже, между прочим, неплохое место, чтобы сидеть и жевать сандвич. Скамейка у нагретой солнцем стены. Для этого, собственно, скамейки и существуют: присесть, перекусить. Но можно ли на кладбище, разрешено ли? Крошки – мертвецам.
Чего им больше всего не хватает – если они смотрят сюда? Ноябрьского солнца на опущенных веках, невесомого тепла? Вкуса свежего хлеба?
Боб мог бы сказать. Но как спросишь?
Пателю повезло. Тяжелые раны, долгое выздоровление, шрамы – но он выжил. Вот кто, считай, воскрес из мертвых.
Повезло? И да, и нет. Выжил, и поэтому в сторону отошло другое: никто не понес наказания. Закон предал Пателя. И в конце концов им с женой пришлось продать магазин – отчасти магазин, отчасти форт, факторию и форт на вражеской земле.
А он готов был заявить, что это точно был Дайсон. Успел увидеть.
Я допрашивал его, мистер Патель, он был у нас – но пришлось отпустить. Полицейская промашка. Нарушение норм. Неправомерные действия...
Я пошел его навестить. С большим букетом. Не удивился бы, если бы он в меня плюнул.
Полицейскому – расчет, Дайсону – свобода, Пателю – шрамы и ночные кошмары.
Так уж получилось, мистер Патель, что моя жизнь тоже пошла наперекосяк. Не знаю, утешит ли это вас.
Но я не мог ему этого сказать. Не мог сказать и другого: был момент, мистер Патель, сумасшедший
30
Я пошел к Дайсону. Комната номер два. Ему полагалось бы мандражировать, но Дайсон не из тех. Лицо каменное. Мягкий камень.
С ним уже сидел дежурный адвокат. Что за фрукт, интересно?
Я сказал: «У нас тут и Кении Миллс».
И бровью не ведет.
«А, мудак этот».
«Да, пришлось его забрать. Дело в том, что он там был. Пришел в магазин сразу после того, как это случилось».
Я не спускал с Дайсона глаз.
«И вы взяли этого мудака».
«Я с ним только что беседовал. Говорит, встретил Дайсона по дороге туда. Говорит, Дайсон шел из магазина Пателя».
И опять на лице ничего. Только что-то переключилось внутри глаз, как будто смотрит теперь не на меня, а на Кении.
«Как он мог меня встретить, если я был у Мика Уоррена и смотрел футбол?»
В квартире Уоррена еще шел обыск. Как будто у него в диване мог быть спрятан окровавленный нож.
Адвокат отреагировал быстро: «Я правильно вас понял? Свидетель дал такие показания? Официально?»
«Да».
Маленькое словечко, но магнитофон записал.
«Мы с клиентом должны посовещаться».
Я вернулся в первую комнату. Иногда, если повезет, ловля может начаться и кончиться в четырех стенах. Но бывает, что пойман оказываешься ты.
Там уже юрист. Мне он не понравился.
Я включил магнитофон.
«Ну что ж, Кении, ты свое дело сделал хорошо...»
Адвокат сказал: «Мистер Миллс хочет изменить свои показания».
Я перевел взгляд на Кении. Кении смотрел на стол. Все-таки больше боится Дайсона, чем меня. Может, и прав.
«Мистер Миллс сообщил мне, что дал эти показания под вашим давлением».
Я посмотрел на юриста. Ах ты сука.
«Они не добровольно были даны. Мистер Миллс заявляет, что вы принудили его к этому запугиваниями и обманом».
И не возразишь. Послушать запись – так и получится.
«Кении...» – сказал я.
Он бросил на меня быстрый взгляд. Храбрый взгляд в своем роде. Храбро-трусливый.
Я и сейчас голову отдам на отсечение. Все так и произошло. С вероятностью девяносто пять процентов. Ручаюсь даже за окровавленный нож, которым Дайсон перед ним помахал.
Как бы то ни было, взглядов лента не фиксирует.
Я не мог ему сказать при адвокате и магнитофоне: он все равно тебе припомнит, Кении.
Нет, не припомнит. Потому что Кении отмажет Дайсона. Вдвоем они будут ржать насчет того, как доконали меня. Кении войдет теперь в кружок больших ребят.
Юрист, думаю, увидел. И детектив-констебль Росс, думаю, тоже. Что я на грани, вот-вот сорвусь. Лента таких вещей тоже не фиксирует.