Свет дня
Шрифт:
«Что ж, – сказал я наконец.– Это не отменяет моего предложения. Приводи ее».
Она серьезно, задумчиво на меня смотрела.
«Может быть, не стоит. Не сейчас».
«Расскажи мне о ней хотя бы».
Вдруг сделалась взволнованной, неловкой – точно мальчик, которому задала вопрос мать.
«Она... Она... дока по части интерьерного дизайна. – Невольно обвела взглядом комнату, как нередко делала. – Мы думаем затеять совместный бизнес... в смысле, дизайнерский. Стать партнершами...»
Ей самой сделалось смешно. Я тоже засмеялся.
Я
Может быть, она прочла мои мысли. Опустила глаза в тарелку.
Все эти годы, думал я, все эти годы скрывала. А теперь пара секунд – и сказано. Не в том, значит, дело, что я был полицейским, – хотя она, конечно, не была от этого в восторге.
А потом я с каким-то вороватым, виноватым возбуждением подумал про Элен и ту, другую в постели. Клэр. Примерно так же, видимо, Элен думала в свое время про меня и Рейчел, как мы лежим вместе.
«Объедение», – сказала она. В смысле, моя курица «марсала».
Я должен ей рассказать, подумал я, должен ей рассказать про нас с Рейчел.
Но, может быть, она перестанет теперь ко мне ездить. Теперь, когда я узнал. Может быть, вокруг этого все и крутилось – все ее приходы. Не в готовке моей было дело и не в том, как я справляюсь один.
Но нет, не перестала. Со временем я даже с Клэр познакомился.
Правда, с того вечера она стала более прямо и настырно, бесцеремонно как-то даже, чтоб ее, закидывать удочку насчет кого-нибудь еще, кого-нибудь помимо нее.
Курсы кулинарии по выходным. Это она меня подбила. У меня настоящий талант, неужели я не понимаю? Погребенный под двадцатью четырьмя годами в полиции. Пора выпустить его на волю.
Впрочем, меня не надо было особенно подбивать, я сам хотел. Новое мое «я», неожиданное, кухонное.
«Как оно там было?»» – спросила она.
«Замечательно. Куча рецептов».
«Больше ничего замечательного?»
Я не стал разыгрывать дурачка.
«Я был там как петух в курятнике, если ты об этом... Они все пришли в восторг от моей выпечки».
Но только после того, как я подался в частные детективы (на что она не подбивала меня вовсе), жизнь оставила позади ее поддразнивающие мыслишки.
Думаю, она была за меня рада. И думаю даже – как все повернулось! – кто из нас кого шокировал? Надо же, каков папочка. Нашел не просто другую «женщину в своей жизни», а неиссякаемый кладезь. Так, по крайней мере, могло показаться. Но моя жизнь – моя жизнь, как ее – ее. Баш на баш, и если начистоту (а она бы почувствовала, если бы папа стал пудрить ей мозги), я спал с клиентками. Да, случилось пару-тройку раз. Трудно было без этого обойтись. Спал, нарушая все профессиональные нормы. Но разве я только теперь стал нарушителем? Горбатого...
Испорчен, насквозь испорчен.
Думаю, она не знала, как к этому отнестись, и ей было немножко за меня стыдно. А помнишь, Элен, как ты была мятежницей? Как с тобой не было сладу?
«Это просто объедение».
Грациозно поднося вилку ко рту. Снова как женщина на свидании, как женщина, приглашенная мужчиной. Милые завлекающие слова, проба почвы. Но и не сказать, что лукавила, хваля. А я припомнил тяжкие месяцы, когда в свободное от полицейской службы время таскался по картинным галереям и пялился на полотна в поисках ключа, путеводной нити к собственной дочери.
Курица «марсала», а на десерт лимонный пирог. Бутылка вина. Мужчина и женщина за столом, освещенным свечами. Интерьерный дизайн. Не сбрасывайте это со счета – на что иначе цивилизация?
Окно выходит в темный сад, упрятанный позади дома. Мои последние дни в старом жилище. Рейчел, Элен, я. Я повернулся и показал на стекло: два наши лица в световом пятне.
«Караваджо», – сказал я.
25
Я так и не нашел этот угодивший в высокую траву мяч для гольфа. И вдобавок теперь еще кое-чему суждено было оставаться невидимым – маленькому шальному черному мячику услышанного, который, срезавшись с клюшки, прилетел ко мне со свистом. Я поймал его и сунул в карман – там ему теперь и лежать.
Мне жаль того пропавшего мяча – белого, правильного. Можно подумать, отыскал бы, подал бы его с улыбкой – и все вернулось бы на свои места.
Но всегда знаешь, когда переступил черту.
«Ничего страшного. Подумаешь, мячик...»
Они встали со скамейки. Мы перешли к следующей лунке – я чуть позади, с их клюшками на тележке. Еще не добравшись до отметки для мяча, принял решение: буду притворяться, чтобы мама не узнала. Беречь мать. Вот какая у меня теперь задача.
Раньше со мной никогда такого не бывало. Чтобы слова – казалось бы, воздух, и только – становились пугающими, черными, твердыми. Например, слово «нехорошо». В детей оно летит то и дело – в школе хотя бы. Но раньше я никогда не клал это «нехорошо» в карман, не ощущал его веса.
Мы подошли к отметке. Он бил первым, и я подал ему клюшку. Я рукой почувствовал вес этого слова – «клюшка».
Притворяться, молчать. Я не мог даже сказать Полине Фримен, которая, должно быть, уже знала – потому-то и дала мне отставку. Сказать ей, что тоже знаю. Хотя это могло бы стать способом снова завязать отношения. Совладельцы тайны. Как ее мать и мой отец...
Я думал о маленьком черном мячике знания, который Полина носила с собой уже не один месяц. Который ей еще носить и носить. Потому что нельзя знать и потом перестать.