Свет дня
Шрифт:
Этаким профессиональным фырком. Но не стала – лишь еле заметно покачала головой. Дурдом. Заплыл, идиот, черт-те куда. Сам не подозревает куда. Как будто я так же обречен, как Боб Нэш, так же заслужил наказание.
Взяла свою чашку.
«Ладно, – впору ей было сказать, – поглядим. Месячишко пройдет – будет видно».
Взяла мою чашку. «Еще чаю?» Голос почти угрожающий. Медсестра Рита. Пациент – намучаешься.
Чашки в руке точно конфискованные.
«Так или иначе, ты, по-моему, не в рабочем состоянии. Поезжай, отдохни, я справлюсь
И все-таки не сдержалась.
«Эта миссис Нэш, я тебе скажу... Та еще паскуда».
62
Конечно, был только один возможный исход, один возможный приговор. Признание вины – налицо. И Маршу не было нужды возиться с таким посторонним персонажем, как я.
«Я это сделала, – сказала она. – Взяла нож и сделала это».
Коротко и ясно. И Маршу, который через месяц будет вольной птицей, не было нужды разводить со своим последним делом канитель – разве только именно потому, что оно последнее. Если последнее – тебе с ним не развязаться до конца дней.
Я вижусь с Маршем примерно раз в месяц. Мы играем в гольф. Обычное занятие для бывших полицейских. Мы не то чтобы подружились, но и не разрубили связь, возникшую, когда мы сидели друг против друга за столом в комнате для допросов. Его время кончалось – ну а я, отбракованный, словно бы хотел обратно.
Решать было ему, но предложил я. Как это назвать – рука помощи, доброе побуждение?
«Может, нам стоило бы встретиться, посидеть где-нибудь – когда вас отпустят. Мой телефон у вас есть. Кстати, если вы играете в гольф...»
Решать было ему. И он позвонил – месяца через три. Уже его доброе побуждение? Неизвестно.
Тебя отпускают на все четыре стороны. Солнечный круиз, коттедж на берегу моря – пожалуйста. Времени сколько хочешь. Но не так все просто – что-то тебя грызет, гложет. Утро за утром просыпаешься, словно какое-то дело еще не раскрыто.
Он, конечно, знает про мои свидания два раза в месяц. Даже спрашивает, точно о больной жене: «Как она?» О женщине, которую именно он отправил за решетку.
До сих пор иногда глядит на меня как на больного, как на сумасшедшего. Но, в конце концов, он же сам набрал мой номер.
«Как она?»
«По-всякому».
(Не отвечать же: «Нормально».)
Смотрим на удары друг друга. Ходим друг за другом по травке. Мы оба, конечно, не мастера высшего класса, но я играю получше (мальчиком еще набил руку). И все же иногда – я думаю, он знает – я нарочно даю ему выиграть. В конце концов, он в некотором смысле выше меня рангом (хотя я, сложись все иначе, дослужился бы до суперинтенданта). Для меня, впрочем, дело не в гольфе как таковом, дело в обстановке. Люди ходят, беседуют. Можно говорить, глядя в другую сторону, не в лицо, да еще прикрывая от солнца глаза рукой, чтобы наметить траекторию.
Хороший дальний удар – и мяч будет лежать где-то там и тихо, терпеливо ждать. Ветерок в листве берез, запах подстриженной травы. Бывают минуты, когда на поле для гольфа чувствуешь себя
Ну и, конечно, когда представился удобный момент, я предложил ему работу. Импульсивное побуждение или серьезный, рассчитанный шаг? Не знаю. Само собой, я не упустил из виду деловые стороны. Партнерские отношения – или я всегда буду начальником? Я подумал о моих теперешних посторонних занятиях. Свидания, домашние работы. И кто знает, куда мне придется ездить через год, через два? Я подумал, конечно, и о Рите.
Времени сколько хочешь. Но ты как неприкаянный, что-то ест тебя изнутри.
Он размышлял, всерьез размышлял. Своего рода убежище. Отставной полицейский с беспокойным, ищущим лицом. И может быть, брал в расчет вторую возможную выгоду. Если принять предложение, если начать со мной – у меня – работать, то, может быть, я разговорюсь. Он тогда услышит наконец всю историю.
Но он отказался. Причину я и сам понимал, хотя он сформулировал Ответ очень аккуратно. Не для него, не его работа. Шпионить, ставить жучки под кроватью, ловить мужей на неверности. Внезапная правильность в лице, взгляд школьного учителя.
Так что – партнеры по гольфу, и только. Отношения мы поддерживаем (и предложение формально остается в силе). Иногда я думаю, что я для него вроде няньки, иногда он, видимо, думает, что он для меня. И по-прежнему рассчитывает когда-нибудь услышать всю историю.
«Я это сделала, – сказала она. (Что еще она могла сказать?) – Что-то на меня нашло, и я это сделала».
Они все так говорят, каждый своими словами (мне не раз приходилось слышать), – те, кого это застигло врасплох, кто не собирался и даже в мыслях не имел, а теперь изумлен делом рук своих. Что-то на меня нашло. Как будто это и он был – он не отрицает, – и кто-то другой.
«Я это сделала». Точка, конец истории. Маршу не было нужды вгонять меня в пот на допросе. Можно подумать, я вдруг возьму и скажу: «Да, так оно и есть. Тут замешан кто-то другой, и он сидит перед вами. Я – вот кто главный преступник». Можно подумать, я в тот вечер сидел снаружи и ждал. Машина наготове, чтобы вместе скрыться. Ждал, чтобы это произошло, знал, что это происходит. Нет, такого по крайней мере я не делал.
Он вернулся, но призраком, мертвецом. Призрака разве можно убить? Лезвие проходит насквозь без сопротивления.
Он оставил «сааб» на дорожке. Там, конечно, машина и стояла чуть погодя, загораживая путь «скорой помощи» и полиции. Он не въехал, как обычно, в гараж, хотя въехать было бы очень просто – дверь гаража автоматическая. Но ведь это не был обычный день. Можно подумать, он не собирался пробыть долго – так, заехал на минутку. Или лучшее объяснение: она услышала машину и уже подошла к двери. Уже там стояла.
Кто стал бы в такой ситуации канителиться с гаражом? Кто не кинулся бы жене в объятия?