Шрифт:
Майя Немировская
Свет любви
Ему было всего двадцать, когда окружающий мир навсегда закрылся для него темной, непроницаемой завесой... ... В то далекое и страшное утро, едва очнувшись от беспамятства, Науму показалось, что за окном глубокая ночь. Он стал шарить вокруг себя, пытался приподняться, но резкая пульсирующая боль в голове отбросила его назад.
– Смотрите, очнулся - услышал рядом чей-то голос, громко звавший медсестру.
Шершавая холодная ладонь на секунду коснулась шеи.
– Лежи, лежи, не двигайся. Сейчас укол сделаю, будешь спать.
Немного затуманилось сознание. Он провалился в тяжелый кошмарный сон. Затем пробуждение и
Он попытался подняться. И снова его отбросило назад. Он стал медленно ощупывать себя. Поднял руку к лицу, коснулся плотной, как гипс повязки и вдруг страшная мысль обожгла его. Он был ранен тогда в глаза... Глухой стон вырвался из груди. Он стал метаться по кровати, пытаясь освободитться от бинтов. Поднимался и снова падал на подушку в глухой, бессильной ярости. Прибежала медсестра, снова укол и снова тяжелый наркотический сон.
Наверно, наступило утро. Меряли температуру, давали лекарство. Потом его переложили на каталку, повезли по коридору в перевязочную. Медсестра осторожно снимала длинную, слипшуюся от крови повязку. Когда последний виток бинта был отодран, Наум почувствовал приток свежего воздуха на лице. Болела вся верхняя часть головы. А вокруг была все та же прежняя чернота. Он с трудом поднял руку, пытаясь дотронуться до глаз, но остановился на полпути, не решаясь.
– Держись, солдат!
– услышал он прокуренный хрипловатый голос склонившегося над ним хирурга.
– Это война. Ты остался живой. Ты нужен своей матери. Держись, сынок!...
Позже в палате, после очередного пробуждения то ли от сна, то ли от беспамятства, с ним опять повторился приступ безысходной истерии. И снова после одурманивающего лекарства, отступала куда-то боль и наплывало тупое безразличие.
В такие минуты, словно сквозь туман, слышались чьи-то голоса, стоны, ругань. Кто-то совсем рядом, видимо сосед по койке, рассказывал о себе. Как учительствовал в сельской школе, как перед самой войной женился. И гложут теперь сомнения, примет ли молодая жена его, инвалида незрячего Но, все равно, нужно как-то приспосабливаться, ничего ведь не изменишь. Будет учить азбуку слепых. Может, еще и в школе поработает.
Этот тихий, монотонный голос соседа, каким - то удивительным образом расслаблял, заглушал чувство отчаяния и безысходности. И мысли о нелепости такого своего существования ненадолго отступали...
Через две недели санитарный поезд увозил его в далекий Баку, в тыловой госпиталь Вместе с другими раненными ехал и Захар, сосед по койке, и дальняя трудная дорога еще больше сблизила их двоих, ставших товарищами по общей беде.
... Крупная глазная клиника, наскоро переоборудованная в военный госпиталь, приняла и разместила вновь прибывших. Несмотря на все трудностии эвакуационной жизни, здесь царили строгий распорядок и дисциплина.. Не было недостатка в необходимых медикаментах, перевязочном материале. И персонал был доброжелателен и участлив к этим обездоленным людям, потерявшим зрение в один миг. ... Вечером, после их вдвоем с Захаром размещения в большой, на двенадцать человек палате, на дежурство заступила новая медсестра. Предыдущая, передавая ей смену, задержалась ненадолго у кровати, где лежал Наум и что-то тихо сказала той на незнакомом языке.
Позже, раздав лекарства и закончив с процедурами, новая остановилась около него, осторожно поправила
Он стал диктовать письмо родителям, не зная живы ли они, вернулись ли из эвакуации. "Нахожусь в госпитале после тяжелого ранения. Надеюсь на встречу с вами". Она писала, переспрашивала и в голосе ее чувствовалось сострадание. Наум ощущал ее дыхание рядом, запах дезраствора и лекарства исходящие от ее халата. И теплая волна благодарности к этой незнакомой женщине охватывала его и хотелось, чтобы подольше она сидела рядом, не уходила.
Теперь он уже знал, когда бывали следующие дежурства Симы. Он чувствовал само ее появление в палате. И знал, что она всегда задержится у его кровати, как бы ни была занята. Это не ускользнуло от чуткого Захара и он не замедлил пошутить: "Смотри, еще влюбится в тебя. Хоть и незрячий ты, а видно, красивый. Бабам, наверно, нравишься. ".
А Наум нащупывал под повязкой свои глубокие впадины глаз и еще больше впадал в отчаяние. Он слушал радио в наушниках и знал, что родной город его уже освобожден. Но мысль о возвращении не радовала его. Не мог представить себя своего дальнейшего существования там. Был до войны неплохим часовым мастером. А чем сможет он заниматься теперь....
Наступила весна. Держась за стенку и друг за друга, вдвоем с Захаром они выбирались на просторный больничный двор, усаживались на скамейку и ощущая на лицах теплое южное солнце, вдыхали свежий, пахнущий соленым морским ветром апрельский воздух. И незаметно, исподволь появлялась у Наума слабая, неясная надежда на что-то хорошее еще.
Вечером должна была заступить на дежурство Сима и он ловил себя на мысли, что ждет ее появления, думает о ней. О злился на себя за это, убеждая себя, что не имеет права на что-то рассчитывать, что внимание ее нему вызвано лишь жалостью.
Спустя еще месяц, Наум, в гимнастерке и сапогах, худой, с чуть отросшими курчавыми волосами, в черных очках, прикрывающими страшные глубокие провалины глаз, стоял на крыльце госпиталя, прощался со всеми. Он знал, что его будет провожать до дома проводник и стоял в ожидании. Вдруг он почувствовал рядом с собой Симу. "Пришла проститься"- подумал он, протягивая ей руку. Но она осторожно взяла его ладонь, положила себе на плечо.
– Я буду сопровождать тебя домой. У меня командировка.
Наум растерялся от неожиданности, повернулся к стоящему рядом Захару. Но тот еще раз обняв друга, похлопал его по спине. "Все, мол, в порядке"
Долгим и утомительным был путь из Баку в далекий разрушенный войной украинский город. Ранним августовским утром, наконец, они выбираются из вагона и долго идут по центральной улице все прямо и прямо. И он спрашивает Симу, что она видит справа, слева. А она видела одни лишь развалины почерневших с выбитыми стеклами домов.
Они переходят узкий деревянный мост через реку, сворачивают влево, в кривой переулочек. Почти на ощупь определяет он свой дом, чудом уцелевший. Поднимается сам по ступенькам, стучиться в дверь. На пороге появляется отец, затем выскакивает мать, с криком кидается на грудь сыну. Отец обхватывает его за плечи, на руке виснет сестренка- плач, крики, поцелуи. Их обступают выбежавшие на шум соседи. И лишь потом, мать отрывается от него и видит снизу, из-под плотно прилегающих черных очков пустые глазницы. Она хочет что-то спросить, но не может - лишь со страхом смотрит в его лицо, не в силах остановить слез. Наконец, отец, громко прикрикивает на всех: