Свет любви
Шрифт:
Стед… Как она презирала его, а теперь он… стал ее частью, оказался внутри ее. Она была близка с ним так, как только возможно. С каждым мощным ударом он заполнял ее все сильнее, завладевая ею так всецело, что это должно было навечно оставить на ней клеймо. И Элиза уже знала, что никогда не забудет ни Стеда, ни эти минуты бури, не забудет всю жизнь…
Боль утихла, но огонь жег ее по-прежнему. Она еще не оправилась от потрясения, и хотя ее сердце и рассудок еще не смирились со случившимся, тело невольно подчинилось чужому приказу. Она прижалась к Стеду, запустила ногти в его тело
Во всем этом она почувствовала некое обещание: в пляске пламени, в реве ветра… ей стоило всего лишь прислушаться. Постепенно его прикосновения наполняли ее теплом, обещая яркий свет и наслаждение, головокружительный полет вместе с ветром. Если только она желает…
Нет! С ней был не Перси, а Стед, и он вел себя как исчадие ада. Он отнял у нее все, сдавил ее, сковал ее волю навсегда, схватил, впился. Наконец с хриплым и диким стоном он рухнул на нее, наполняя собой…
Ветер утих, огонь померк.
Элиза вновь прикусила губу и напряглась, чтобы отстраниться. Брайан не удерживал ее.
В ней закипали и ярость, и горечь. Ей хотелось оказаться как можно дальше от этого человека, чье мощное и влажное тело было так близко. Ей хотелось кричать, плакать, призывать Бога на помощь, но горше всего было то, что всего этого она не могла себе позволить, ибо до сих пор оставалась пленницей. Следовало молчать и довершить роль, и он, может быть, отпустит ее или позволит бежать…
Брайан зашевелился и приподнялся на локте, положив голову на руку и взглянув на нее. Все надежды Элизы развеялись при первом же его слове:
— Значит, ты любовница Генриха?
Она сжалась.
— Любовница Генриха и герцогиня Монтуанская? — Он рассмеялся. — Да, миледи, в таком случае я король ночного ветра! За кого ты меня приняла, герцогиня? За неопытного мальчишку?
Его голос был негромким и вполне любезным, таким, что скрытая в нем насмешка привела Элизу в ярость. Она обернулась и выпалила:
— За мальчишку? О нет, сэр Стед! Я приняла тебя за надменного ублюдка и бессовестного лжеца! Твой язык лжет, не зная стыда! Гриф, змея, самое гнусное из чудовищ…
— Кстати, о языках, — небрежно перебил ее рыцарь, и Элиза увидела, как угрожающе прищурились его чистые темные глаза, — твой язык — настоящий твой враг. В чем же солгал я?
— Он еще спрашивает! — выкрикнула Элиза, пытаясь вытащить волосы из-под его тела и глядя в лицо Стеду разъяренными глазами. — Насилие!.. Ты же сказал, что никогда не думал о нем! Никогда не принуждал…
Он протянул свободную руку и взял ее за подбородок, угрожая сломать хрупкую кость.
— Герцогиня, ты сама просила меня и, напомню, просила, стоя на коленях. Я не мог устоять.
— Устоять! — Слезы наконец навернулись на ее глаза, но ярость подавила их. — Как можно устоять против тебя! Ты набросился на меня, как взбешенный жеребец, схватил и…
— Предупреждаю, придержи язык, герцогиня! — произнес он. Глаза Стеда вновь потемнели, лицо стало мрачным. — Никто на тебя не бросался и никто не мучил. Если бы ты не солгала мне, я мог бы облегчить боль, однако в таком случае этого и не пришлось
— Ты слышал? О, Боже! Клянусь, Стед, придет тот день, когда я прикажу разрезать тебя на куски и скормить волкам…
Он слушал ее угрозы, постепенно стискивая зубы. Фурия, которая сейчас осыпала его проклятиями, ничем не напоминала соблазнительницу, стоящую перед ним на коленях. Она уже солгала ему однажды, однако он забыл об этой вине и теперь досадовал на то, что поддался ее словам. Он понял все слишком поздно, чтобы отстраниться и оставить ее нетронутой, но в конце концов именно этого она и добивалась. Она не кричала, не плакала, и это каким-то образом усиливало его чувство вины, вероятно, потому, что он должен был восхищаться ее смелостью и не мог пожалеть об обладании ею. Сама не подозревая об этом, она оказалась удивительно чувственным созданием. Она вызвала в нем вихрь чувств, принесла удовлетворение, помогла сбросить напряжение, приняла его семя.
И сразу же после этого превратилась в гарпию. Как раз тогда, когда физическое удовлетворение в сочетании с длительной бессонницей вконец утомили его.
— Прекрати! — приказал он. — Во всем виновата твоя ложь, воровка!
Она замолчала, глубоко вздохнула, а ее щеки под блестящими от ярости глазами побелели.
— Я… я не воровка…
Эти слова, произнесенные почти что шепотом, вызвали у него жалость. Что бы он ни говорил, он остро ощущал ее отчаяние и, хотя уже ничего не мог изменить, сочувствовал ей. Она была прекрасна. Особенно сейчас, когда пыталась закрыться от него волнами волос, она казалась жалким остатком былой гордости и чистоты.
— Не бойся, герцогиня, я не намерен ломать твою красивую шейку, пока. Твои нежные слова слишком сильно очаровали меня. Я позабочусь о тебе так, как сделал бы это твой «любовник».
— Что? — недоуменно переспросила Элиза, а затем все поняла. — Да я скорее лишусь головы, чем вновь допущу такую…
— Чудовищную мерзость? — с учтивой иронией подсказал он.
— Самое подходящее название! — гневно подтвердила Элиза.
Его короткий смешок мало чем смягчил ее гнев.
— Первая жалоба, какую я когда-либо слышал, — сообщил он, беспечно усмехаясь. — Но сомневаюсь, что ты найдешь причины жаловаться в следующий раз. Поскольку прежде я ничего не знал, думаю, будет поистине блаженством оказаться с тобой в постели, когда ты станешь сгорать от страсти. Сомневаюсь также, миледи воровка, что тебе понадобится много времени, чтобы достичь высот страсти и желания. Ты создана для наслаждения мужчины — ты испытала удовольствие даже в первый раз.
На мгновение Элиза уставилась на него, как на безумца, а затем услышала скрежет своих ногтей по одеялу.
— Клянусь тебе, Стед, и призываю Бога в свидетели, что я…
— Знаю, знаю, — перебил он с разочарованием и нетерпением в голосе, — ты живьем спустишь с меня кожу, скормишь волкам и так далее. А теперь, герцогиня, я предлагаю тебе закрыть рот, иначе ты рискуешь заполучить в него кляп. Я хочу спать.
Секунду она молчала, вновь окидывая его таким взглядом, каким глядела бы на помешанного.