Свет
Шрифт:
– Ой, – опомнилась она, – ты посмотри на себя. – И рассмеялась. – В смысле, на меня.
Ребра ее выступали как-то странно.
Потом она сказала:
– А разве это правильно? Мы с тобой неправильно поступили. Совсем неправильно.
Она издала шипение, подняла руку и провела ею по лицу, через голову.
– А разве это правильно?
Его до мозга костей продирало баковым отходняком. Органический эффект клеточной природы. Но было в этом ощущении что-то от ностальгии. Настойчивое, как подавляемый вопль, желание вернуться в утраченный любимый мир. Исцеления ему не видать, но на время помогал и секс. Твинки
– Правильно, – сказал Эд. – О да. Вот так.
Четыре недели прожил он в Крольчатнике, и каждый обитатель этого местечка пытался имитировать Эда. Доводилось ли им прежде так тесно контачить с людьми? Какой смысл они в это вкладывают? Они слонялись на пороге барака и бросали в его сторону мрачные, апатичные взгляды. Типичный для него жест или манеру речи за час перенимали все новочеловеки. Дети носились из клетушки в клетушку, подражая ему. Нина Волдыриха подражала ему даже в соитии.
– Раскройся еще немножко, – предлагала она. Или: – Теперь я в тебе. – Смех. – В смысле, ты во мне. О Боже! Ой, бля! Бля!
Она была ему идеальной партнершей: незнакомка, да вдобавок еще загадочнее его самого. Кончив, она неловко вытянулась у него на руках и сказала:
– Ой, здорово-то как! Так удобно.
И спросила:
– Кто ты такой, Эд Читаец?
Вариантов ответа было несколько, но у нее тоже имелись свои предпочтения. Скажи он: «Я обычный твинк» – она неподдельно рассердится. Спустя несколько дней он почувствовал, как ломка отступает. Еще много времени пройдет, пока он вернется к себе, но голоса отходняка уже отдалялись. Он начал вспоминать детали жизни настоящего Эда Читайца.
– Я в долги залез, – объяснял он. – Я, наверное, всем в этой гребаной Вселенной должен.
Он посмотрел на нее сверху вниз. На миг они встретились взглядами, потом Нина внезапно отвела глаза, словно ей стало стыдно.
– Тсс, тсс, – произнес он с отсутствующим видом. Потом добавил: – Наверное, они только и хотят, что выбить из меня долг или прикончить. То, что на бакоферме случилось, – это еще цветочки: туда наведались первые в очереди.
Нина взяла его ладонь в свои.
– Ты же не такой, – сказала она.
Помолчав минуту, он ответил:
– Я помню себя ребенком.
– Каким?
– Не знаю. Мать умерла, сестра куда-то делась. Я только и хотел, что на ракетных кораблях летать.
Нина улыбнулась.
– Мальчишки часто этого хотят, – заметила она.
13
Пляж Чудовища
Кэрни с Анной пробыли в Нью-Йорке еще неделю. Потом Кэрни снова увидел Шрэндер. Это случилось на 110-й улице, на станции метро «Кафидрал-Паркуэй»: выпала какая-то пауза, разреженный промежуток в потоке дня, время застыло и ссохлось. Платформы опустели, а только что были полны – это прямо чувствовалось; обильно декорированные центральные решетки вентиляции уходили в гулкую тьму станции по обоим направлениям. Кэрни показалось, что он услышал какой-то звук, будто в вентиляцию залетела птица. Глянув туда, он увидел Шрэндер, ну, или ее голову.
– Попытайся вообразить, – сказал он однажды Анне, – что-то вроде лошадиного черепа. Не лошадиной головы, – уточнил он поспешно, – а именно черепа.
Лошадиный череп совсем
– Вообрази, – продолжал он, – зловещую, умную, целеустремленного вида тварь, которая вроде бы не способна разговаривать. С черепа свисают несколько лент или полосок плоти. Даже на ее тень смотреть непереносимо. [19]
19
Гаррисон, вероятно, при описании Шрэндер вдохновлялся традиционным валлийским костюмом ряженого коня (Mari Lwyd) в ритуале «вождение коня» на Праздник середины зимы (возможно, восходит к культу валлийской богини Рианнон); в славянских культурах существует аналогичная традиция. Ритуал в несколько измененном виде описан Гаррисоном в «Повелителях беспорядка».
В одиночестве на платформе «Кафидрал-Паркуэй» он этого зрелища тоже не вынес. Мгновение он глядел вверх, затем, развернувшись, кинулся наутек. Тварь молчала, но смысл ее появления был красноречив. Спустя некоторое время он оказался в Центральном парке, спотыкаясь и сломя голову драпая по дорожкам. Шел дождь. Еще через некоторое время он добрался до квартиры. Его трясло и выворачивало наизнанку.
– В чем дело? – спросила Анна. – Господи, да что с тобой такое?
– Собираем вещи, – сказал он ей.
– Ты бы хоть переоделся, – попросила она.
Он сменил одежду, они упаковали вещи, взяли напрокат машину в «Ависе», и Кэрни на предельной скорости погнал по Генри-Хадсон-Паркуэй прочь из города, на север. Трафик был плотный, на магистраль спускались грязные сумерки, остановка на каждом перекрестке напрягала нервы Кэрни, и меньше чем через полчаса за руль пришлось перебраться Анне, потому что Кэрни уже ничего не видел от головной боли и слепящего дорожного света. Даже в машину, казалось, заползала сырая тьма. Радиостанции не называли себя, а только без конца транслировали гангстерский рэп; эта музыка точно обрела самостоятельную жизнь.
– Где мы? – перекрикивали музыку Кэрни с Анной.
– Налево сверни! Налево!
– Я приторможу.
– Нет-нет, рули!
Они стали похожи на моряков в тумане. Кэрни беспомощно уставился в лобовое стекло, потом перелез на заднее сиденье и вдруг уснул.
Спустя несколько часов он рывком пробудился и обнаружил себя на съезде с 93-й Интерстейт. Он слышал жуткий, тоненький, как у раненой зверушки, плач. Это Анна скорчилась на переднем пассажирском сиденье, поджав колени к подбородку, отвернувшись от лобового стекла и наугад вырывая страницы из книги дорожных карт формата A3, которую им дали в пункте проката.
– Я не знаю, где я, – шептала она сама себе, вырывая страницы одну за другой и швыряя их под ноги, – я не знаю, где я.
Дешевый синий «понтиак» наполняло пронзительное чувство ярости и унижения: оно исходило от Анны, которая потеряла прежнюю свою жизнь, а новой не обрела. Кэрни в ужасе провалился обратно в сон. Последнее, что он увидел, был дорожный указатель ярдах в четырехстах впереди, который выхватывали из мрака фары проносящихся мимо грузовиков. Потом настал день, и они очутились в Массачусетсе.