Свет
Шрифт:
– Дай мне оверэнд.
– Не нужен тебе оверэнд. Ты и так вчистую проигрался.
– А теперь что скажешь?
– Думаю, ты проигрался вдвойне.
Эд положил деньги на одеяло. Улыбнулся и объявил Веганские Змеиные Глаза.
– Да, парень, ты не с улицы пришел, – признали старперы.
Он подул на кости. Они были тяжелые и холодные на ощупь, сделанные из умного чужацкого материала, который впитывал тепло руки и энергию броска, расходуя их на перемену символов. Кости стучали и подскакивали. Прыгали, словно кузнечики. Символы на миг зафлуоресцировали в косом луче света – узоры интерференции, древние голограммы красного, синего и зеленого цветов. Эду
Эд провел в цирке несколько дней, дожидаясь развития событий. Энни Глиф приходила и уходила в обычной своей тихой манере. Казалось, ей приятно с ним видеться после смены. Она ему всегда что-нибудь приносила. Всегда чуть удивлялась, видя его там. Ему стало привычно зрелище ее мощного тела за пластиковой шторкой душевой кабинки. Такая осторожная! И только по ночам, когда из Энни с потом выходила caf'e 'electrique, ему приходилось отодвигаться, чтобы не пострадать.
– Тебе что, нравятся такие великанши, как я? – спрашивала она. – Наверняка ведь все твои партнерши были хрупкими красотками.
Эд сердился, но не знал, как ей об этом сказать.
– Ты в порядке, – успокаивал он. – Ты красивая.
Она смеялась и отводила взгляд.
– Тут должно быть пусто, – говорила она, – а то еще поломаю что-нибудь.
По утрам она всегда уходила. Эд просыпался поздно, завтракал в кафе «Прибой» на приморском бульваре и узнавал новости. Война с каждым днем приближалась. Ужасники убивали детей и женщин, захватывали гражданские корабли. Зачем? Кто их знает! В голограммах крутился космический мусор. Где-то в районе Эридана-IV через вакуум медленно проплывали, словно взвешенные в нем детские одежки и местные артефакты. Три грузовоза и вооруженный ялик «Феерическая жизнь» пали жертвой бессмысленной на первый взгляд засады. Экипажи и пассажиры за восемьдесят наносекунд превратились в газ. От тел ничего не осталось. Поев, Эд уходил в цирк в надежде получить работу. Он много с кем говорил там. Люди были к нему расположены, но помочь не могли.
– Важно сначала с мадам Шэн поговорить, – объясняли они.
Она же словно в прятки с ним играла. Ежедневно появлялась в отдалении – непонятного пола, едва различимая в яростном сиянии прожекторов, каждый раз будто в новом обличье. По вечерам он приставал к Энни Глиф:
– Она сегодня на месте?
Энни Глиф только смеялась.
– Эд, она всегда занята.
– Но она сегодня на месте?
– Она занята. Она заботится о нашем преуспеянии. Ты вскоре увидишь ее.
– Ладно. Ну-ка глянь: это она там, вдалеке?
Энни веселилась.
– Эд, это же мужчина!
– А там?
– Ну, Эд, это же собака!
Эду нравилась цирковая суета, но диорамных экспонатов он не понимал. Постояв перед «Брайаном Тэйтом и Майклом Кэрни», он лишь смутился от маниакального блеска глаз Кэрни, который, перегнувшись через плечо друга, неотрывно смотрел в монитор, и странной позы Тэйта, искоса бросившего взгляд назад и вверх; понимание брезжило на усталых лицах. Одеты они были занятно.
С чужаками у него получалось чуть лучше. Футах в трех-четырех от земли парили большие бронзовые баки или клети вроде гробовых, и было в этих движениях нечто вязко-упругое,
Признавшись в этом перед Энни Глиф, он услышал ее смех.
– Вы, твинки, вечно боитесь сами на себя взглянуть, – заметила она.
– Я однажды посмотрел, – сказал он. – Мне хватило. Там словно котенок был. Черный котенок.
Энни улыбнулась чему-то своему.
– Ты сам на себя посмотрел и увидел котенка? – уточнила она.
Он уставился на нее.
– Я имел в виду, – пояснил он терпеливо, – увиденное в одной из этих бронзовых штуковин.
– Ну и что, если там был котенок, Эд? Они же такие милые, котята-то.
Он передернул плечами.
– Там плохо видно, – признал он. – Это могло быть что угодно.
Шли дни, а мадам Шэн была недоступна. Но Эду казалось, что он чувствует ее присутствие: а надо ей будет, появится и работу предложит. Между тем он спал допоздна, пил «Блэк Харт» из бутылки и сидел в баре дюнного мотеля, слушая отрывочные заклинания на удачу партнеров-старперов, бросавших кости. Эд выигрывал чаще, чем проигрывал. С тех пор как он ушел из дому, ему частенько везло в азартных играх. Но Близнецы и Лошадь стали преследовать его во сне, так что спали они с Энни одинаково беспокойно. Потели, ворочались, просыпались и спасались единственным доступным способом.
– Трахни меня, Эд. Трахни меня покрепче.
А Энни Эда зацепила. Она была как бастион, за которым он прятался от мира.
– Эй, сконцентрируйся, – говорили ему весело старперы. – Или ты нам глаза замыливаешь?
Если Энни работала допоздна, он и в ее смену играл тоже. Старперы в пустом баре никогда не включали свет. Неонового сияния Тракта, сочащегося через открытую дверь, им вполне хватало. Эд полагал, что они уже переросли большинство потребностей более молодого возраста. Как-то вечером, часов в десять, он играл в кости, и сверху упала тень. Он поднял глаза. Это была ресепшионистка. В затрепавшейся от стирки джинсовой юбке с бахромой. Волосы ее были зачесаны назад, а под мышкой торчал тот замысловатый терминал в форме аквариума: можно было подумать, что она его только что купила в хозяйственной лавке. Ресепшионистка осмотрела одеяло и разложенные на нем деньги.
– Считаете себя игроками? – с вызовом поинтересовалась она.
– А как же! – в унисон ответили старперы.
– Я не считаю, – сказала она. – Дайте-ка мне кости, я вам покажу мастер-класс.
Она взяла кости в маленькую ладошку, выкрутила запястье, бросила. Выпали две Лошади.
– Ну как вам?
Она бросила снова и снова. Снова и снова, шесть раз подряд, выпали Лошади.
– Ну-у, – признала она, – это явно что-то да значит.
Явно привычный трюк, но заинтересовались старперы сильнее, чем ожидал бы Эд. Они смеялись и поплевывали на ладони, словно обжегшись. Толкали друг дружку локтями в бока, усмехались Эду.