Свет
Шрифт:
– Подождите! – выдохнул Кэрни и кинулся за нею.
Ему почудилось, что он пробивает телом какую-то мембрану, эластично облекшую лицо. Затем незнакомый голос сказал:
– Сколь поразительно было им обнаружить, что они всегда пребывали в саду, сами того не понимая.
И он исполнился уверенности, что изнанка и окружение всего сущего суть одна непрерывная среда. Издав крик восторга, он рванулся вперед, упав во все стороны одновременно, лишь затем, чтобы обнаружить, к своему разочарованию, что это упражнение во вновь обретенном умении привело его в одно-единственное правильное направление.
Мебель в доме была странная, словно бы не до конца вывезенная арендатором. Внутри царил холод. Кэрни бродил из комнаты в комнату, останавливаясь
В хозяйской спальне его ждала Шрэндер. Он четко видел ее через приоткрытую дверь – у эркерного окна. Ее толстенький плотный силуэт исторг свет, пролившийся на голый паркет комнаты; сияние добежало по полу до лестничной площадки и ног Кэрни, выхватив культурные слои пыли под кремовым плинтусом. На инкрустированном столике сразу за дверью лежали какие-то предметы: коробки спичек, презервативы в фольге, моментальные поляроидные снимки, пара крупных игральных костей, символов на которых Кэрни не узнал.
– Ты можешь войти, – молвила Шрэндер. – Ты можешь войти прямо сюда.
– Зачем ты привела меня сюда?
Тут за трехсекционным эркерным окном пролетела белая птица, и Шрэндер обернулась посмотреть ему в лицо.
Ее голова утратила сходство с человеческой. (А было ли оно, это сходство? Почему в очереди на стоянке такси все принимали ее за человека?) То был лошадиный череп. Не голова, а именно череп, огромный искривленный костяной клюв, половинки которого сходились лишь у самого кончика, совсем непохожий на голову живой лошади. Тварь имела вид зловещий, умный и целеустремленный, и непонятно было, как она вообще говорит. Череп был цвета табака. Без шеи. Только несколько обрывков цветастого тряпья, бывшие некогда ленточками – красными, белыми и синими, – висели там, где полагалось быть шее, все в монетках и медальонах, образуя подобие мантии. Объект раздумчиво нахохлился, поглядывая на Майкла Кэрни искоса и снизу вверх, точно птица. Было слышно, как существо внутри дышит. Тело под пальто ощутимо воняло несвежей едой. Пухлые ручки его приподнялись в жесте властном, но благожелательном.
– Узри, – скомандовала Шрэндер детским ясным контратенором. – Взгляни туда!
Он повиновался; все завертелось, оставив только черноту и ощущение немыслимой скорости, с какой летели навстречу несколько тусклых точек света. Сформировался хаотический аттрактор, кипящий дешевыми радужными цветами компьютерной графики 1980-х. «Кровь Христова!» – подумал Кэрни, которого понесло прямо в небо. Он испытывал головокружение и тошноту; потеряв равновесие, вытянул было руку удержаться, но обнаружил, что уже падает. Где он? Он понятия не имел.
– Это на самом деле, – произнесла Шрэндер. – Ты мне веришь? – Когда ответа не последовало, она добавила: – Вы можете все это получить.
И пожала плечами, словно признавая, что предложение вышло менее привлекательным, нежели она рассчитывала.
– Все это, если пожелаете. Вы, люди. – Она поразмыслила. – Конечно, фокус тут в том, чтобы отыскать верный путь в обход. – Я вот думаю, – сказала она, – ты хоть понимаешь, насколько к нему близок?
Кэрни дикими глазами глядел в окно.
– А? – выдохнул он. Он не услышал ни слова.
Замельтешили фракталы. Он ринулся прочь из комнаты. Споткнувшись об инкрустированный столик, схватился за него, чтобы удержаться на ногах, и обнаружил, что в руку упали кости Шрэндер. Тут ему показалось, что в комнату изливается его собственная паника, жидкостью столь плотной, что он был вынужден приложить усилия, разворачиваясь и плывя через нее за порог. Руки его работали, как у пловца брассом, а ноги двигались внизу, точно в бесполезном замедленном повторе. Кэрни снова споткнулся, перелетел лестничную площадку и ссыпался по лестнице
Они снова очутились в его руке, когда он продирался через песчаный тростник высоко в дюнах на Пляже Чудовища. Оглянувшись, он увидел бы коттедж, из окон которого лилось мягкое молочное сияние. Небо было черным, истыканным яркими звездами, а океан, сжатый в клешнях залива, казался серебряным, и, когда волны набегали на берег, над пляжем разносился негромкий шелест. Кэрни, от природы отнюдь не атлет, пробежал, наверное, с милю, а потом Шрэндер настигла его. На сей раз она была куда крупнее, хотя голос сохранил прежний контратенор, придающий ему сходство с голосом монашки или мальчика.
– Разве ты меня не узнал? – прошептала она, затмевая собой звезды. От нее пахло черствым хлебом и мокрой шерстью. – Я с тобой частенько говорила в твоих снах. Теперь, если хочешь, притворись ребенком.
Кэрни упал на колени и уткнулся лицом в песок пляжа, с неожиданной ясностью различив не только отдельные песчинки, но и формы в пространстве меж ними. Такие детализированные и отчетливые, что он на миг снова ощутил себя ребенком. Его пронзило острое чувство потери: утраты себя. «У меня жизни не было, – подумал он. – И на что я ее положил? Вот на это». Он убил несколько десятков человек. Он стакнулся с безумцем для ужасных поступков. Он никогда не имел детей. Он никогда не понимал Анну. Застонав равно от жалости к себе и усилия, с каким отворачивался он от своей Немезиды, Кэрни уткнул лицо в песок и неловко вытянул вперед левую руку, предлагая ей футлярчик с украденными костями.
– Почему я? Почему я?
Казалось, Шрэндер вопрос удивил.
– В тебе изначально было кое-что, – объяснила она, – весьма ценное для меня.
– Ты разрушила мою жизнь, – прошептал Кэрни.
– Ты сам разрушил свою жизнь, – ответила Шрэндер чуть ли не с гордостью. Затем добавила: – Позволь поинтересоваться, зачем ты убил всех тех женщин?
– Чтобы отогнать тебя.
Казалось, Шрэндер ответ озадачил.
– О, дорогой! Ну неужели ты не понял, что это бесполезно? – И она продолжила: – Не очень-то веселая выдалась у тебя жизнь, правда? Почему ты так настойчиво удирал от меня? Я всего лишь хотела тебе кое-что показать.
– Забери кости, – простонал Кэрни, – и оставь меня в покое.
Но Шрэндер коснулась его плеча. Он почувствовал, что его поднимают и несут, пока тело не зависло над линией прибоя. Ощутил, как расслабляются и выпрямляются конечности, точно на сеансе у искусного массажиста. Он закрутился в воздухе, как стрелка компаса.
– В эту сторону? – произнесла Шрэндер. – Нет. В эту сторону. – И: – Теперь можешь себя простить.
Занятное ощущение – морозящее, но теплое, как первый вдох анестетического аэрозоля, – распространилось по его коже, затем проникло внутрь, во все поры, и понеслось по телу, открывая все капканы, какие он сам на себя расставил за сорок лет, расслабляя узловатый комок боли, фрустрации и омерзения – бесполезный и твердый, точно кулак, неизменный и неизгонимый, – комок, каким стала его личность, пока зрению, слуху и ощущениям не осталась доступна лишь мягкая бархатная тьма. Ему показалось, что он плывет в ней, ни о чем не думая. Спустя некоторое время появились тусклые пятнышки света. Вскоре их стало больше, а потом еще больше. Искры, вспомнил он миг сексуального экстаза Анны. Везде искры! Они разгорались, собирались вместе, налетали на него фейерверками, чтобы умчаться к яростному завихрению структурных мотивов странного аттрактора. Кэрни ощутил, как падает туда, медленно развалился на части и начал терять себя. Он слился с небытием. Слился со всем на свете. Он сучил руками и ногами, как самоубийца, пролетающий мимо тринадцатого этажа.