Свидетель
Шрифт:
Радист оглядывается на меня и саркастически говорит:
— Это ещё что, земля Франца-Иосифа — это ведь тоже Архангельская область…
Мешок надо перекинуть кому-то на борт, и радист торопится. В силу врождённого любопытства я постоянно пристаю к капитану.
Капитан рассказывает мне Занимательные Истории.
Был он, кстати, мал ростом, цветом лица похож на кирпич, с носом, торчащим как сучок из-под огромной фуражки. Он рассказывает, а я записываю.
— А потом, когда меня перевели в Беломорск, я другое видал, — говорит он. —
Поглядел — вижу, борода-от здесь и усики над верхней губой, прада маленьки-от.
Ну дак я прошёл, честь одал, а смотрю, маленька сама-от, но не карлица. Карлиц я тоже видал…
Стало быть, что-то означала эта встреча с бородатой женщиной в жизни моего собеседника, неспроста повторял он, что непросто дак она, а офицер, и погоны таки, капитански, дослужилась, значит…
Была особа прелесть в моём капитане — не нужен был ему мой отклик, а дак нужна лишь улыбка, да согласное кивание головой.
Прелестен был также его странный, не похожий ни на что говор. И я записывал эти рассказы и этот говор, потому что важнее этого ничего для меня не было.
Ещё капитан говорил, что мы везём Секретный Вентиль.
— А допуск в погранзону-то у тебя есть? — спрашивал меня капитан.
— Не-е-ет… — жалобно говорил я.
— Не беда. Ты будешь числиться у нас судовым оборудованием.
Впрочем, чаще всего капитан был хмур. На рассвете ему нужно было выгрузить наш оборонный Вентиль. Малое судно, квохча как курица, стало рыскать вдоль берега, выискивая зерно-пристань.
С берега просигналили, и капитан облегчённо вздохнул. Мы подошли как положено, сделали выброску.
На секретном причале томился солдат восточной национальности. Одет он был в мокрую шинель с чёрными погонами.
Погоны светились большой буквой «Ф».
— Што, гондон, стоишь? — невопросительно крикнул ему механик и ловко спрыгнул на причал. Оказалось, однако, что причал — только видимость, поскольку механик по колено ушёл в серую глиняную жижу. Ругаясь, он полез обратно. Завыла лебёдка, схватив клювом ящик с Секретным Вентилем, но не удержала его, и ящик гулко хлопнул о кузов подогнанного к катеру грузовика. Стенка зелёного ящика отскочила, обнажив нежный лак спального гарнитура.
Капитан мой сплюнул, а я пошёл вниз, чтобы не видеть военно-морского позора.
Малое судно вползло в Беломоро-Балтийский канал, раздвигая его узкие берега, большой рыбиной плескаясь в шлюзах.
Но вот мы пропрыгали по всем ступеням Повенецкой лестницы и очутились в Онежском озере.
По правому борту показалась серебристая громада. Это был собор Трансфигурации, стояла за ним церковь Интерсепшена и прочие деревянные постройки. Малое судно выкатывалось на простор озера.
Водяной сильный ветер, называемый Онего, ударил нам в лицо. Внезапно хмурая серость окружила нас.
Капитан, напряжённо
Казалось, он сам гукал из рулевой рубки, как старый филин.
Наконец туман кончился.
Впереди был Петрозаводск.
Петрозаводск — город новый. Центр его зарос послевоенным ампиром, здание вокзала венчает социалистический шпиль со звездой и листьями. Вокзал этот совершенно развалившийся, пустой, на ремонте. Я перекупил рядом с ним билет и отправился разглядывать вывески.
Я гулял и нашёл, между прочим, на улице Антикайнена загадочный магазин «Спецпринадлежности». Было воскресенье, и купить спецпринадлежность не удалось.
В этом городе надписи делаются на двух языках — русском и карельском. Продукты — Ruokatavaraa. Можно, правда, предположить, что это финский — в силу преклонения перед соседней державой.
Ещё на улицах города Петрозаводска часто встречаются синие (с белыми буквами) аккуратные щиты. На них написано: «Здесь переходят дорогу невоспитанные люди». Дорожки к этим щитам прилежно заасфальтированы и обрываются на проезжей части.
Пошёл я и на базар, где ташкентцы с плоскими лицами продают арбузы. Они режут их на части — в зависимости от состоятельности покупателя.
Тогда я вспомнил губастого аквариумиста, его «по пятифану…», купил кусок за пять рублей, тут же сел на камушек и стал есть.
Мучила меня сначала проблема отходов, но семечки стали склёвывать голуби, а для корок я присмотрел Помойный Ящик.
Я обдумывал большие буквы, предметы с больших букв, жизнь с большой буквы, которую нужно прожить так, чтобы…
Так я сплёвывал голубям семечки, разглядывая восточный народ на северном рынке, пока вдруг не подумал: как я буду писать эти заметки липкими арбузными руками?
Но рядом, в парке напротив, находилась действующая модель водопада Кивач в 1/11 натуральной величины.
Я помыл в ней руки и принялся за дело. Но, напоследок вздохнув перед трудной работой, стал размышлять, вернувшись в мыслях к тому, с чего начал: как я был бы счастлив, будучи соглядатаем, будучи тем самым из западных писателей, которые, вернувшись из дальних российских краёв, вновь собирали вокруг себя толпу своих французских пейзанов.
Вот они сидят кружком и качают в такт моим байкам своими кудрявыми пейзанскими головами:
— Вот-ка, братка… Так-то оно-от… Как ты жив ишшо…
Но нет мне того счастья.
Хмурится жизнь вокруг меня, и только в сказках нахожу я утешение.
Странствие за арбузом
…в маленьких асфальтовых южных городках.
Это будет история о нефти и жаре, Испании и рукописях, странствиях и обочинном сюжете. И, разумеется, это будет история об арбузах.